WWW.DISS.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА
(Авторефераты, диссертации, методички, учебные программы, монографии)

 

EURASIAN REVIEW, Volume 1, November 2008

• Received: 25 May 2008

• Revised: 4 October 2008

• Accepted: 5 October 2008

РАСПЛЫВАЮЩИЕСЯ ОСТРОВА:

К СОЦИОЛОГИИ КУЛЬТУРЫ В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ

Борис Владимирович Дубин Руководитель Отдела социально-политических исследований Аналитического центра Юрия Левады (Левада-Центр). Адрес: Россия, Москва, 125 319, ул. Черняховского, 16. Телефон: +7 (495) 229 38 19. Факс: +7 (495) 229 38 25.

dubin@levada.ru Словосочетание «российская культура» стало сегодня расхожим. А между тем, вовсе не очевидно, приложимо ли понятие культуры в сколько-нибудь ответственном смысле слова к действительности современной России. Конечно, отечественный гуманитарий привык находить культуру везде – от древней Месо-потамии до сегодняшней берлинской дискотеки, и для него ни малейших затруднений тут нет.

Если культура это «совокупность способов и приемов человеческой деятельности»

(Современная западная социология 1990) или «совокупность искусственных порядков и объектов, созданных людьми» (Культурология 1998), то почему бы, в самом деле, не подвести под такое определение и обиход нынешних жителей России? Но это так, если исходить из только что процитированных словарно-энциклопедических формул. Между тем, культура – понятие историческое, вызванное к жизни в совершенно определенной социальной ситуации, имеющее собственный, выработанный в этой ситуации смысл и очерченные (в том числе, хронологически и географически) смысловые границы. Говоря совсем коротко, понятие «культура» – детище европейского Просвещения.1 Им намечается, а потом ретроспективно обозначается антропологическая программа перехода нескольких стран Европы к современному («модерному») обществу.

Понятие «культура» в философии Просвещения, а позднее – романтизма и т.д., соотносится с определенной совокупностью значений, составляющих никем ни по Так оно, в частности, развито Иоганном Кристофом Аделунгом в его «Грамматико-критическом словаре немецкого языка» и в специально посвященном данном понятию эссе «Опыт истории культуры человеческого рода» (1782, см.: Adelung 1979). Обращаю здесь внимание на связь между «культурой» и «историей»: культура дается именно и только в исторической рамке.





2 EURASIAN REVIEW, Volume 1, November отдельности, ни вместе не писаный проект индивидуальной и коллективной жизни по новым условиям в рамках некоего нового, современного общества. Общества, опять-таки, в модерном смысле слова – то есть, устойчивой системы действий и взаимодействий людей не по правилам непоколебимой, извечной традиции или непререкаемого высшего авторитета, а в соответствии со смыслами, которые они сами вырабатывают и вкладывают в собственные действия, поступая по своему почину и разумению, на свой страх и риск. Понятие «культура» - ответ на такую сложность самостоятельного существования, больше того – на его постоянное усложнение (социолог сказал бы – на дифференциацию оснований и разновидностей действия, их дифференциацию по смыслу, по функции, по форме).

Строго говоря, под понятие культуры – в данных условиях времени, места, состава участников – подпадают не все и не любые значения из тех, которыми имярек руководствуется или которые в силах придумать. В качестве «культуры» в Европе новейшего времени стали фигурировать именно те значения, которые индивид, вопервых, вносит сам, как уже говорилось – без подсказки авторитета и традиции (назовем эту характеристику автономностью, автономной субъективностью индивида и смысловых основ его действия) Во-вторых, эти значения подразумевают повышение качества действия и самого действующего (идеальность, ориентация на отдаленные ориентиры, высшие ценности, культивация смыслового мира и самокультивация в соответствии с этим идеалом). В-третьих, они подразумевают и учитывают Другого, обобщенного партнера (социальная ориентированность, социальность или, как стали говорить позднее, социабельность). И, наконец, они предназначены для того, чтобы соединять значения разных партнеров, многообразных групп, сообществ, институтов и проч. (отсюда их универсальность – скажем, всеобщность правовых норм, моральных установлений) В совокупности названных характеристик культура (то есть, значения, помечаемые и фигурирующие под этим именем) дает возможность кристаллизации новых форм взаимодействия людей – относительно независимых институтов промышленности, рынка, школы, науки, парламента, клуба, клиники, издательства и т.п. – и их устойчивого воспроизводства. Без дальних целей и идеальных ориентиров независимого субъекта, с одной стороны, и без универсальности, всеобщности этих значений и критериев оценки действий, с другой, ни формирование, ни воспроизводство таких жизненных форм попросту были бы невозможны – ведь ни вековые традиции, ни незыблемые авторитеты в этом новом пространстве общей жизни, как уже было сказано, не действуют или теряют значимость.

Таков – я его сейчас для моих задач обобщено и гипотетически реконструирую из многих и многих действий самых разных людей – смысловой контекст возникновения и укоренения современного понятия «культура» и связанных с ним понятий «общество», «история», «природа», «личность» примерно во второй трети восемнадцатого – первой половине девятнадцатого столетия. Характерно, что в рамках именно этого процесса дифференциации форм и планов действия, институтов нового общества, на его гребне начинают складываться и науки об обществе, науки о культуре – современная социология, история, литературоведение и искусствознание.





Далее все они переживают сильнейшие трансформации на рубеже XIX и XX столетий – напомню тогдашние острые споры о конце истории, крахе культуры, снова, в новом социальном контексте, вспыхнувшие через поколение в период между двумя мировыми войнами. Условным концом строительства модерных обществ и модерной культуры можно, вероятно, считать вторую Мировую войну и Холокост (Шоа).

После них корректнее говорить уже о массовых обществах и постмодерной культуре,

РАСПЛЫВАЮЩИЕСЯ ОСТРОВА: КСОЦИОЛОГИИКУЛЬТУРЫВСОВРЕМЕННОЙРОССИИ

речь о которых поднимается на Западе в десятилетие между концом 1950-х – концом 1960-х годов (характерно появление разнообразных предикатов у этих понятий – без определений и уточнений слова «общество», «культура» и т.п. становится теперь уже невозможно употреблять).

Наряду с представленным выше историческим понятием, я буду использовать понятие «культура» в аналитическом плане и для социологических задач. То есть, буду – в противоположность приведенным выше словарным определениям – трактовать культуру не как отдельный предмет исследования или особую область жизнедеятельности, а как систему смысловых связей, которые аналитик гипотетически устанавливает между различными интересами индивидов и групп, с одной стороны, и групповыми конфигурациями идей и представлений, с другой. Короче говоря, культура – это аналитический ресурс понимания и интерпретации действий (взаимодействий). Культурные значения, в рамках такого подхода, обеспечивают связь между различными актами социального действия и взаимодействия, образуя устойчивый и воспроизводимый социальный порядок в групповой конкуренции, кооперации, динамике, в совокупности относительно автономных сфер и институтов общества. Не зря первый вопрос социологии как новой науки о новом обществе – Толкотт Парсонс называет его гоббсовским вопросом – таков: «Как возможен социальный порядок?» (Parsons 1937, 89).

Принципиальная разнородность значений делает проблемой задачу их соединения.

И проблема эта не только исследовательская, она, как я уже сказал, характеризует сами условия, в которых формируется предмет исследования – общество, современное общество. Вместе с тем, от аналитических возможностей понятия «культура»

нельзя раз и навсегда отделить тот исторический контекст, которым это понятие жило и продолжает жить (там и тогда, где и когда его жизнь продолжается).

Теперь обратимся к нынешней российской ситуации. Уже больше двадцати лет для «людей культуры» в России как будто бы нет никаких принудительных внешних барьеров, препятствий для самореализации. Все, кто хотел и мог что-то сказать и сделать, сказали и сделали. Чем же мы располагаем на нынешний день, если исходить из того, что наши соотечественники читают на печатных страницах, видят на кино- и телеэкранах, слушают через наушники? С каким смысловым миром имеют дело жители России как читатели, слушатели, зрители - и я как один из социологов, их изучающих, но тоже находящихся внутри ситуации? Поскольку меня интересует смысловой мир, совокупность и движение значений, то я сейчас не стану разграничивать то, что находится на страницах книг или экранах телевизоров, а что – в головах и словах людей, разделять, так сказать, искусство и жизнь: проблематика восприятия – особая область, я ее осознаю, но говорить о ней здесь не буду. Кроме того, я почти не буду называть конкретные произведения и их авторов, рубрики и передачи радио или ТВ, они настолько на виду и на слуху у всех, что каждый легко подставит их сам. Речь пойдет именно о типовых смысловых конструкциях, повторяющихся сочетаниях значений, выделенных здесь в целях социологического анализа.

Я вижу Россию, которая пытается воевать (примеры – фильм Фёдора Бондарчука «Девятая рота» или роман Захара Прилепина «Патологии», я не стану сейчас сосредоточиваться на их принципиальных различиях). Именно пытается, потому что это получается у нее, как мы видели последние двенадцать, если не последние 25 лет, из рук вон плохо – кроваво и грязно, нерасчетливо и безрезультатно. Но это состояние войны, кажется, нужно стране и людям в ней: это функциональные состояния, они не просто повторяются в истории страны (даже за последние сорок лет не было десятилетия, когда бы Россия не воевала на своей или чужой территории), они нужны по своей функции. Целое в России вне таких экстраординарных условий, как война или сомасштабные с ней чрезвычайные события, отменяющие нормальный социальный порядок (я о нем говорил выше), как будто и не в состоянии возникнуть. В подобной мобилизующей и интегрирующей страну функции может выступать Афганистан, Чечня, Грузия, воспоминания о Великой Отечественной войне. Таков некоторый обязательный горизонт, который присутствует сегодня в коллективном сознании, в литературе, в искусстве, в представлениях об истории, в разговорах о прошлом, в ответах на вопросы эмпирических социологов, что такое ХХ в., каковы его главные события, какие главные события прошедшего года и т.д., и без которого для россиян нет общего «мы». В ответах самых разных людей на подобные вопросы эмпириков всегда так или иначе присутствует этот смысловой пласт, соотнесенный с войной, состоянием войны, чрезвычайным положением (Дубин 2001, 2004б и 2008).

Во-вторых, я вижу Россию, которая пытается верить или, точнее, уверовать (примеры, и опять без тонких различений, - фильм Павла Лунгина «Остров» и книга Майи Кучерской «Современный патерик»). Опять-таки, пытается, у нее это тоже не очень хорошо получается, но она пытается. 65%, а по некоторым замерам и до 70% россиян, сегодня называют себя православными. Из них бывают в храмах хотя бы раз в месяц, молятся, исповедаются, читают священные книги 6-8% (Дубин 2006).

Что имеют в виду остальные? Если мы внимательнее посмотрим на россиян, называющих себя православными, а тем более – на составляющих правоверное ядро, в качестве группы и проследим, как они, сравнительно с другими, ведут себя в отношении национальных или политических проблем, по отношению к Западу, к иноверцам, к людям другого этноса, то большинство так называемых православных (не все!) окажутся более ксенофобными, более западофобными, более прокоммунистически настроенными и менее терпимыми к любым отклонениям от того, что считают нормой. Это могут быть отклонения в сексуальном поведении, в экономических достижениях, в политических взглядах, в религиозных обычаях, в месте жительства, в чем угодно. Так что же в таких условиях обозначает православие, православное христианство с его евангельской максимой «несть ни эллина, ни иудея» (Гал. 3, 28)? Я думаю, оно обозначает «наш» - такой, как мы, русский. Но русский не в чисто этническом смысле (где его взять в полиэтничной России?), а в некоем особом, ограничительном и оградительном смысле нашего «мы». Тот, кто принадлежит к «мы», знает, что это такое. Тот, кто не знает, – тот не принадлежит.

Таким образом и выстраивается эта общность – по принципу «против кого дружим?».

В-третьих. Если включить телевизор, особенно в prime-time, и переключать каналы, то я вижу Россию, которая пытается служить. Служить не в смысле прислуживать, хотя там и прислуживания достаточно, да его и за пределами телеэкрана очень много. Но здесь речь идет о том, что есть фирма, предприятие, агентство, какая-то – не родственная, что важно! - принудительная общность, где человеку надо сосуществовать с другими, ему в каком-то отношении подобными, но другими. Это – наряду с войной и верой – еще один важный тип социальной связи, вариант социальности. Вечер за вечером, растягивая и девальвируя время (прежде всего, иное по типу и смыслу время устремлений, расчета и достижений, но и наше

РАСПЛЫВАЮЩИЕСЯ ОСТРОВА: КСОЦИОЛОГИИКУЛЬТУРЫВСОВРЕМЕННОЙРОССИИ

собственное жизненное время здесь и сейчас, как и идею времени вообще), нам показывают, как эти отношения в фирме строятся. Если вспомнить американского романиста, очень известного в 1970-ые годы в СССР, Артура Хейли (Arthur Hailey), то это его осовремененный российский вариант, но не в концентрированной, а в слабой форме. Это наш сериал из жизни нашей фирмы. Фирма может быть любой, совершенно не важно (для Хейли это совсем не так!), чем она занята и что производит, - зрителей реальное дело интересует меньше всего. Их интересуют отношения: что один герой или героиня сказали другому и т.д. Именно это пересказывается потом телезрителями наутро по дороге на работу и у них на работе, мало похожей, замечу, на ту, что была разыграна в сериалах.

В-четвертых. Когда социологи спрашивают российское население о любимых телевизионных программах, в первых строчках по рейтингу они получают «юмористические передачи». Тут я вижу Россию, которая валяет дурака и любит смотреть на такое дуракаваляние. Среди развлечений этого типа, которые более других представлены сегодня на телевизионных экранах и находят признание в разных слоях публики, отмечу два: изображение «чужака» (западного человека, а еще чаще американца) в качестве полного культурного идиота, не понимающего «самых нормальных вещей», и уничтожающую пародию на саму идею соревнования – разнообразные состязания в бессмысленных или унизительных умениях вроде угадывания песен, прокрученных в записи наоборот, от конца к началу, или в скорости публичного поедания чего-нибудь совершенно отвратительного и несъедобного.

Еще одна сквозная тема, которая характеризует Россию, и не только сегодняшнюю, - это Россия провинциальная, которая живет далеко. Далеко от чего? И от центра, и от границы. Россия – страна гигантской периферии (Империя пространства 2003).

Можно сказать, она на 90% состоит из периферии. Это архаичное для современных стран состояние – подобное громоздкое, сверхцентрализованное устройство с таким объемом периферии, куда и откуда сколько ни скачи, не доскачешь. Я вижу провинциальную Россию, которая, с одной стороны, рвется в Москву, а, с другой стороны, не хочет рваться в Москву и говорит: «Настоящий центр мира – вообще не Москва, потому что Москва – не Россия. Настоящий центр у нас здесь», – в Сердобске, Торжке и еще каком-нибудь замечательном городе. И дальше начинается напоминающая Габриэля Гарсиа Маркеса, но только пока еще ищущая свою романную форму мифология периферии (всего лишь один пример из многих – романы пермского писателя Алексея Иванова).

В принципе, не одна Россия пытается выйти из подобных досовременных состояний, в нашем случае – состояний советских, десятилетиями отделявших страну «железным занавесом» от общей современности, от большого мира. К современному состоянию шли и приходили многие страны (прослеживать историю этих процессов и сопоставлять их в этом плане с Россией – отдельные и сложные комплексы мультидисциплинарных задач, которых я сейчас не буду касаться). В частности, возникала в этих странах и проблема периферии. Если взять, к примеру, польскую литературу, то она в двадцатом, а тем более - в двадцать первом веке постоянно обращается к теме провинции и, можно сказать, живет этой темой. Назову только два новейших имени из лучших – прозаик Анджей Стасюк (Andrzej Stasiuk) и поэт Януш Шубер (Janusz Szuber). Восточная граница – не единственная, которая у поляков есть, но польские Kresy – давний источник национальной культуры вплоть до нынешнего дня. В России потребность в такого рода идеях и смысловых конструкциях, видимо, тоже начинает сегодня ощущаться. Ощущаться в очередной раз (сходные движения мысли примерно в ту же сторону были после Октябрьской революции, а потом в 1960-е годы), но в новом контексте, поскольку значительную часть советской периферии Россия утратила в 1991 г., когда распался СССР.

И последнее по порядку, но не по значению: на страницах и экранах можно видеть Россию, пытающуюся расстаться с Россией. Либо уехать, либо начать жить внутри России какой-то нероссийской жизнью – уехать так, чтобы позабыть, что в России творилось, или, наоборот, чтобы смотреть сюда из своего «прекрасного далека», откуда действительно иногда лучше видно, чем отсюда, с близкого расстояния. Для примера я бы назвал недавние книги Бориса Хазанова и Александра Гольдштейна, Олега Юрьева и Михаила Шишкина, но характерно, что на массовый уровень эта проблематика почти не проникает (эпатирующая ксенофобия популярного фильма Алексея Балабанова «Брат-2» – это совсем другой поворот темы).

Перед нами несколько очень обобщенно намеченных пластов или граней смыслового мира, представленного нынешней российской словесностью, кино, массмедиа. Чего в них нет? Нет самостоятельного человека, независимого субъекта как той инстанции, которая сводила или перерабатывала бы в нечто связное эти расползающиеся пласты. Нет независимых институтов – правовых, судебных, религиозных, образовательных, которые бы представляли общее смысловое пространство для разных действий разных людей и гарантировали от произвола одних по отношению к другим. Этого нет, и атомизированный индивид оказывается в первозданном состоянии, по известному выражению Монтеня, «голого человека на голой земле» – наедине с глухоманью, откуда не докричишься, с властью, которой до него дела нет, с церковью, которую вдруг выстроили у него под окнами, и наедине со всем тем, что я выше перечислил.

Коротко говоря и повторяя формулу Юрия Левады, мы видим Россию, которая пытается адаптироваться (Левада 2000, 467-488). Люди адаптируются к окружающему строю, что продолжает распадаться. Они в одиночку, разве что вместе с самыми близкими родственниками, обживают распад этого большого здания, его трещины и осыпи, пытаются жить во всем этом. У одних это получается лучше, у других – хуже. Одни существуют, уже как будто успокоившись и нащупав твердую плиту под ногами, другие – по-прежнему с сознанием, что завтра все отнимут, и тогда будет еще хуже, так что не останется даже того немногого, что есть.

Так или иначе, процесс, который их всех объединяет, – это процесс адаптации, причем, как писал Левада, «понижающей» адаптации. Это значит, что человек, с одной стороны, понижает требования к окружающей реальности, как бы уговаривает себя и говорит другим, что все и так неплохо, главное – чтобы не слало хуже (подчеркну: не «лучше», а именно «не хуже»). Но, с другой стороны, он соответствующим образом снижает требования и к самому себе, поскольку он как бы не имеет отношения ко всему происходящему, не включен в него и за него не отвечает:

можно сказать, у него алиби. Это очень важная конструкция социальной жизни, конструкция взаимодействия без действия, самоопределения через отсутствие – алиби. Мы как будто здесь и не здесь, не полностью здесь. С тем представлением о деятельном, идеалистическом индивиде, рассчитывающем на длинную дистанцию, о котором я говорил применительно к проекту культуры, такая антропология,

РАСПЛЫВАЮЩИЕСЯ ОСТРОВА: КСОЦИОЛОГИИКУЛЬТУРЫВСОВРЕМЕННОЙРОССИИ

согласимся, имеет мало общего. Это другая антропология (и другая социология, но об этом я скажу позже, в конце статьи).

И это самое важное – то, что относится к человеку, тому, что творится него в голове и что образуется между ним и другими, ему подобными, какие формы повторяющейся и разделяемой (пассивно принимаемой ими или реактивно отторгаемой ими) жизни при этом складываются.2 Если обобщать и подытоживать, я бы сказал, что человек, которого я вижу сейчас глазами социолога, человек, который предстает с экранов телевизора, со страниц романов, но и со страниц наших социологических анкет, – это человек лукавый, двусмысленный, себе на уме. Он не хотел зависеть от других и из-за них попасть в неприятное положение, но, вместе с тем, он, как всегда, надеется (поскольку он-то находится не здесь, его нет во всем происходящем!), что ему повезет и неприятности обойдут его стороной, причем независимо от его собственных усилий. Так получится, что у других это не вышло, а у него выйдет, он ускользнет, увернется.

Дальше (я, можно сказать, иду по оглавлению книг Ю.Левады двухтысячных годов): он - человек, уповающий на власть при, как ни парадоксально, полном неверии в то, что власть действительно его имеет в виду и может для него чтонибудь сделать. Но больше ему спросить не у кого, а с себя он спрашивать не привык. К соседу же он относится враждебно или, в лучшем, более мягком случае, подозрительно, с предварительной завистью: как бы у того не оказалось больше, чем у него. Особенно, если этот сосед еще и называется по-другому - чеченцем, татарином, эстонцем. Этим «чужим» ничего нельзя прощать, а перед ними никакой и ни в чем вины – ни в истории, ни сегодня – быть не может.

Это человек привычный. Не просто в том смысле, что он к чему-то привык, - нет, он вообще привык привыкать, это его модус существования. Он знает, что от него мало что зависит, поэтому если уж так получилось, надо привыкнуть. Нужно это как-то пережить, как-то устроиться. Наши отцы и деды так жили, и мы так живем.

Но привычка – это не просто то, что есть. Это нивелир, который уравнивает все, что выходит за пределы привычного существования: оно вредное, оно чужое, и нам этого не нужно, мы - другие.

Еще один очень существенный механизм, характеризующий поведение российского человека сегодня, он как будто бы из другого ряда – это механизм блефа. Я уже упоминал привычку. Это когда все люди как бы присели на корточки и независимо от естественного роста стали по уровню примерно одинаковыми. А есть другое, блеф, когда расправляют плечи и встают на цыпочки: это не реальное достижение, не ориентация на дальние цели или недостижимые идеалы, о которых говорилось выше, а надувание щек и пускание пыли в глаза. Речь не о действии и не Проблемы антропологии позднесоветского и постсоветского общества легли в основу коллективного исследовательского проекта, который был в 1989 г. инициирован Юрием Левадой и ведется уже два десятилетия; см. об этом: Гудков 2007. Итоги первых всесоюзных, а позднее – всероссийских опросов были обобщены в книге: Советский простой человек 1993 (нем. издание – 1992, франц. издание – 1993). После 1993 г. результаты эмпирических зондажей обобщались исследовательским коллективом Левада-Центра в статьях, из года в год публиковавшихся в журнале «Мониторинг общественного мнения» (с 2004 г. – «Вестник общественного мнения») и составивших авторские сборники: Левада 2000 и 2006, Гудков 2004, Дубин 2004 и 2007. Сейчас ведется работа по анализу данных последнего по времени опроса, проведенного коллективом Центра по той же программе в июле 2008 г. В настоящей статье я опираюсь на гигантский массив данных, полученных в ходе этих и других исследований Левада-Центра в 1989-2008 гг.

о роли, а о знаках действия, символах роли, которые делают поведение и самого действующего лица, и (как предполагается) его окружения ритуальным, церемониальным. Это очень важная характеристика социального, экономического, политического существования в России. Его прототипическим героем был бы, вероятно, гоголевский Хлестаков (либо его заведомая пародия – Остап Бендер Ильи Ильфа и Евгения Петрова).

И последняя характеристика этого типового человека, которую, как мне кажется, стоит выделить, - я о ней уже упоминал, когда говорил о присутствии и неприсутствии, об алиби. Это человек виртуальный: он не деятель, он зритель. Он ежедневно проводит от 3 до 4-х часов за телевизором, постоянно жалуясь, будто у него ни на что не хватает времени, но это внешняя характеристика, не это важно.

Важно то, какой взгляд на окружающее он выносит, когда отрывается от телевизионного экрана. Важно не то, что он видит, когда смотрит на экран, важно, как он смотрит на мир, когда отводит глаза от экрана. В этом смысле я бы сказал, что российский человек не просто смотрит телевизор, он живет с телевизором.

Телевизор – полноценный член его семьи и, может быть, даже главный член, старший. Однако современный россиянин – не просто человек-зритель, он (я опять ссылаюсь на Леваду) – составная часть «общества зрителей». Множества, которое ощущает себя обществом именно тогда, когда смотрит телевизор. Это общество людей, осознающих себя посторонними зрителями одного спектакля (снова отсылаю к тем представлениям о деятельном человеке и современном обществе, которые вошли в проект культуры и о которых я упоминал прежде).

Что это за спектакль? О его содержании – война, вера, «мы» и «они» и т.д. – говорилось выше. Скажу теперь о модусах обращения к публике – к какому зрителю-слушателю зрелище обращено, чего от этого предполагаемого зрителяслушателя ожидают. Я буду говорить сейчас о характеристиках и «текста/зрелища», и его «читателя/зрителя», о публике, как бы встроенной в текст и программируемой этим текстом, немецкий филолог Вольфганг Изер называет такого воображаемого читателя «имплицитным» (Iser 1972). Если выше я типологизировал культурные образцы по заключенным в них смыслам, условно говоря – по содержанию, то теперь речь пойдет о функции или, иными словами, о программируемых установках публики.

К кому сегодня обращается российское телевидение двух основных, технически общедоступных и наиболее популярных каналов? Мы здесь имеем дело с таким пластом значений и образцов, которые предполагают массу населения - людей «как все» и согласных быть «как все», с благодарностью ощущающих себя такими, как все. Но «сообщение», как выражаются теоретики массовых коммуникаций, транслируется по российскому телевизору в двух режимах. Первый – режим рассеяния, погружения человека в некое промежуточное рауш-состояние (от немецкого Rausch), когда он не очень понимает, сон он видит, телевизор или вокруг него реальность. Это состояние рассеянного смотрения – рассеяния в смысле отключения от окружающих его людей, от себя такого, каков он на работе, в транспорте или дома (напомню то, что говорил раньше про алиби и неполное присутствие). Другое, как бы противоположное ему состояние – состояние собирания, ритуального собирания. В телевизионном повествовании есть фокусные

РАСПЛЫВАЮЩИЕСЯ ОСТРОВА: КСОЦИОЛОГИИКУЛЬТУРЫВСОВРЕМЕННОЙРОССИИ

точки, которые играют роль ритуалов сплочения всех смотрящих телевизор по одиночке. Для одних это будут праздничные концерты или выступление президента в последние пять минут перед наступлением Нового года, для других – спортивный матч «мы-они», для третьих – еще что-то. Важно, что с режимом рассеяния контрастирует другой режим, режим собирания. И этот режим расслабления, а потом опять собирания, расслабление-собирание задает ритмику жизни в данном пласте культуры, где работают в расчете на массу. Значимое здесь – это то, что повторяется, и циклы повторения – короткие, ежедневные, ото дня ко дню, от серии к серии.

Другой пласт значений рассчитан на другую публику другим коллективным «автором» (он может быть физически тем же самым – у него роль другая, другая задача). Здесь предполагаемая публика не рассеивается и не собирается, здесь она дегустирует, для нее инсценируют пространство и время дегустации. Отсюда такое изобилие изображений кулинарии, фирменной кухонной утвари, посуды в нынешней российской прессе, на телеэкранах, в уличной рекламе. Значимый мир для данной публики – это то, что пробуют («мы» пробуем, и это «мы» – иного объема и состава, у него свои границы и барьеры, в том числе ценовые). Таков мир рекламы, мир гламурных журналов, количество которых постоянно растет, «гламурного чтива», как теперь стали обозначать этот раздел словесности в больших книжных магазинах Москвы. Такова типичная установка человека пробующей культуры: он не включается «по-настоящему», он не ест, он пробует. Другой тут и ритм взаимодействия с публикой, он сезонный или годовой: смена новинок, новый премиальный цикл и проч. Самый короткий отрезок – месяц между номерами модного журнала. Важно заметить, что этот слой значений претендует сегодня на роль культуры как таковой, с заглавной буквы. Уже приходилось писать, что глянцевые журналы все чаще выступают сегодня инстанцией, которая формирует образ литературы и культуры в целом, проводят границы между достойным и недостойным внимания, задают фигуры «звездных» героев и авторов (Дубин 2007а).

Еще один слой или пласт значений обращен к еще более редкому типу публики. В неких зазорах, промежутках между массовой, рассеивающе-собирающей, и слоевой, дегустирующей культурой есть места, облюбованные или приспособленные для культивации. Здесь культура – это то, что культивируют. Как будто похоже на программу «культуры», о которой шла речь в начале, но только похоже. Ведь культивируют в данном случае что? Культивируют маленькую группу «нас», которая не хочет слиться с массой и не хочет входить в поток модной, постоянно обновляющейся, постоянно предлагающей новые глянцевые образцы гламурной культуры. Пространство вне массы и гламура сегодня в России очень малО, поэтому культивирующая культура – в постоянном и вынужденном передвижении. Она все время гнездится в каких-то бесконечно ускользающих местах, все время маркирует свою территорию, чтобы отделить и упразднить внешнее как общее, а потому чужое (в этом – ее задача и функция!), но наутро опять находит проведенные границы стертыми, а территорию застроенной или загаженной. Сама данная общность, которая создается людьми культивирующей культуры, имеет особое состояние.

Используя выражение Георга Зиммеля, одного из основателей социологии культуры, да и общей социологии, я бы сказал, что здесь культура и сама общность, сплачиваемая такой культурой, «эфирные». Они не только быстроиспаряющиеся – в зоне действия этого типа культуры вообще не очень верят во что-нибудь долговечное.

Ощущение того, что «мы» сплочены и, в то же время, наша общность настолько хрупка, что прямо сейчас испаряется у нас на глазах, создает, могу предположить, совершенно особое чувство причастности и ответственности за этот свой маленький круг. Он может быть художественным, а может быть кругом друзей, в конце концов, может быть кругом людей, которые нашли таких, как они, по интернету. Вряд ли случайно, что сейчас все больше и больше людей в России начинают разыскивать через интернет эту хрупкую общность, пытаясь найти ее там, где ее годами и десятилетиями не было: о своих однокашниках сегодня вдруг вспомнили на сайте odnoklassniki.ru даже те, кто не помнят номера школы, в которой учились.

Я говорю сейчас даже не о реальных группках, а об определенном этаже или слое культуры, в котором едва ли не все мы в какой-то мере участвуем, пусть с разной степенью активностью (впрочем, большинству из нас так или иначе не чужды и значения других названных выше уровней – массового, слоевого). Мы участвуем в эфирных сообществах там и тогда, где объединены на секунду, даже не очень понятно чем, с людьми, которых мы согласны на эту секунду считать нам близкими, подобными нам, не чужими. Что это – одинокий радикал той социальности, которую задавала и вынашивала программа «культуры»? Или последний осколок советской Атлантиды, где все были одинаковые и вместе, а потому – свои?

Наконец, последнее в намеченном здесь типологическом ряду. Это еще более редкие, чем островки культивирующей культуры, очажки культуры протестующей, не согласной все это принимать. Массовая культура образует, можно сказать, дно культуры, ее предел, где культура уже кончается, где перестают различать автора, стилистику, где ориентируются на сам канал. Например, есть книжная серия, на нее и ориентируются читатели и покупатели – кто написал этот роман в типовой обложке или снял вот эту серию бесконечного телефильма, в конце концов не так важно. Это нижний уровень. Тогда верхний предел, на котором или за которым уже кончается культура, – это микрокультура бунта, воинственного неприятия всей окружающей реальности. Она еще более точечная, чем культура культивации, ее почти нет в нынешней России. Но, тем не менее, некоторые следы такого типа поведения, такого отношения к окружающему есть. Если говорить о печатной продукции я бы назвал в качестве лишь одного примера недавнюю стихотворную брошюру-листовку молодого поэта Кирилла Медведева «3%» - за ней не стоит никто, кроме автора, она по определению единична, вне сравнения, а значит, как бы вне публики и рынка, почему на ней не указаны ни тираж, ни цена.

То, что я выше перечислил в качестве основных типов культурных образцов и типов их адресации, присвоения, потребления, родилось в России, условно говоря, за последние 20 лет. Раньше этого не было – было другое, советское. Нельзя сказать, что от него ничего не осталось: осталось, пускай и в полуразваленном состоянии.

Прежде всего это школа, которая в самом распространенном виде принципиально ничем не отличается от советской. Она рассыпается и никуда не годится – это другое дело, но материал, основные контуры «постройки» этого института, предлагаемые ими обстоятельства и роли вполне советские. Юрий Левада называл эту культуру «директивной» или «госкультурой», я бы назвал ее массово-мобилизационной (чтобы не путать с культурой массово-развлекательной – скажем, западной или, отчасти, нынешней постсоветской). Важно отметить, что этот пласт культуры, наряду с телевидением, наиболее массовый, он в наибольшей мере институционализирован: здесь, хотя и в ослабленном виде, работает репродуктивная система, рассчитанная на воспроизводство поколение за поколением.

Кроме того, есть тоже советская по времени и обстоятельствам рождения система «толстых» литературно-художественных журналов. Она, в сравнении со школой, – детище другой эпохи, в большой мере эпохи хрущёвской «оттепели». Эта система тоже воспроизводится месяц за месяцем и год за годом. Я не переоцениваю ее

РАСПЛЫВАЮЩИЕСЯ ОСТРОВА: КСОЦИОЛОГИИКУЛЬТУРЫВСОВРЕМЕННОЙРОССИИ

объемов и не раз писал об их катастрофическом сокращении всего за несколько лет уже в начале 1990-х годов, но тем не менее она существует, ни один из такого типа журналов (в отличие от новых, «перестроечных») не исчез. Что за 1990-ые годы действительно исчезло или, по крайней мере, до предела сократилось и разрыхлилось, это читательская аудитория журналов. Сегодня в России свыше трети взрослых людей, которых опрашивал наш Левада-Центр в 2008 г., по их словам, не читают газет и книг, но 55% не берут в руки никаких журналов (Дубин и Зоркая 2008).

Вопрос - почему? Вот один из возможных ответов: журнал – именно та форма, которая консолидирует группу, объединенную чем-то общим и осмысленным, некоей программой, некими разделяемыми ценностями. Именно таких групп в советской и постсоветской России было очень мало, а те, которые были, рассыпались или рассыпаются у нас на глазах. Крушение данного группового уровня существования общества и выразилось через крах журналов после «журнального бума» рубежа 1980—1990-х, снижение их подписки, отказ от чтения. Удар пришелся именно по групповому уровню. Сегодня радиус действия распространяемых здесь групповых ценностей стал совсем коротким: остались, условно говоря, лишь «первые читатели», те, кто без указки и подсказки читают первыми (да и то все чаще через Интернет). Не стало вторых и третьих читателей – репродуктивные связи в социуме нарушены, нет подхвата образцов и расширения их контекста, трансформации смысла, а значит – нет перспективы их универсализации (опять отсылаю к началу разговора). Нет процессуальной динамики, реального взаимодействия между группами – есть мелькание и смена фигур на авансцене, на модном подиуме. И, наконец, есть совсем другой контекст – общемировой, контекст глобализации, он тоже, после «железного занавеса», новый. Те, кто сейчас ездят за пределы отечества и подходят при этом к витринам книжных магазинов, я думаю, согласятся:

в витринах магазинов или киосках аэродромов Варшавы и Нью-Йорка, Парижа и Рима, Мадрида и Лондона мы видим, в общем, примерно один постепенно обновляющийся набор в 15-20 книг, которые читают «все» и который представлен у нас в стране тоже (посмотрите на витрины крупнейших столичных магазинов «Дом книги», «Москва», «Молодая гвардия» или «Библиоглобус»). Этот уровень или пласт включает не только так называемые продукты культуры – он включает и их создателей. Среди авторов есть те, кто существуют в другом, глобальном измерении:

скажем, для среды музыкантов и художников это уже вполне очевидно, меньше это заметно на писателях (что понятно, они теснее связаны с национальным языком), но и здесь уже есть подвижки – международные фестивали, ярмарки, гастрольные поездки и проч.

Вот таким образом я бы описал сегодняшнюю «культуру» в России. Почему кавычки? Во-первых, потому что о культуре приходится говорить во множественном числе. Во-вторых, эти «культуры» имеют мало общего с тем пониманием «культуры», как оно было задано проектом модерна, с которого я начинал статью. ВПохожую ситуацию в России начала 1920-х годов описывал Осип Мандельштам в статье «Выпад» (1923): «Читатель приучается чувствовать себя зрителем в партере; перед ним дефилируют сменяющиеся школы. Он морщится, гримасничает, привередничает». – Мандельштам 1990, 211.

третьих, потому что я не вижу в России такой инстанции или хотя бы некоторой критической массы авторитетных фигур, которые ставили бы своей задачей так или иначе эти составные части соотнести и могли бы их соединить, синтезировать, которые бы делали такое соотнесение и синтез своей личной проблемой и задачей.

Я обрисовал перечисленные типы очень обобщенно. Это типологические конструкции для целей последующего анализа: их задача в том, чтобы утрировать материал и он стал хотя бы различим. В нашей реальной жизни каждый из нас соединяет в себя черты разных типов поведения. Но мне важно было показать несколько моментов.

Первый: российская культура/российские культуры, то есть смысловые миры разных групп и слоев российского социума, существуют сегодня в раздробленном, разорванном состоянии и все более отдаляются друг от друга. Это как бы некий архипелаг, который расплывается, и каждый островок уходит всё дальше от другого.

Но над ними – второй пункт - есть некая виртуальная общая «шапка», она называется телевизор, а внутри телезрелища есть то, что образует самый пик телевизионного действия. Я уже упоминал священные пять минут в конце каждого года и концерт, который за этим следует. Перед нами ритуал виртуального сплочения, который как бы собирает всех вместе, оставляя их в пределах собственной семьи, в узком кругу своих и в то же время соединяя со всеми другими им подобными, ритуал единения без солидарности.

Для исследователя культуры в таких условиях – и это третий важный момент стоит набор довольно сложных задач. Он так или иначе понимает, что привычный инструментарий понятий «культура», «искусство», «личность» и др., как и связанные с ними способы объяснения поведения людей, раз за разом не срабатывают: в привычной нам окружающей реальности винтики «прокручиваются». То ли они не полностью подходят к данным условиям, то ли здесь разворачиваются совсем другие явления и процессы, для опознания которых у нас не так много пригодных инструментов.

Большинство понятий, которыми я как-то пытался обозначать российского человека и российский социум, в классических гуманитарных и социальных науках отсутствуют. Где там двоемыслие и лукавство? Где то, что Лев Гудков назвал «негативной идентичностью» (Гудков 2004)? Где алиби, заложничество, порука, блеф и другие совершенно понятные для каждого в России способы существования среди себе подобных? Как работать с такого рода реальностью? Как ее называть, понимать и объяснять, если мы, социологи, спрашиваем людей, что они помнят из событий прошедшего года, а они помнят только самое последнее – декабрьские выборы 2007 года. А чем эти выборы были такими поразительными? Да ничем они не удивили: «Я даже не особо интересовался, – отвечают нам люди, - что там происходит, на выборах». Перед нами ситуация, когда членам социума не на чем и незачем удерживать память. Если человек не участвует в этой жизни, если у него алиби и его здесь не было, то что, как и для чего, для кого он будет помнить? Где те смысловые точки, вокруг которых кристаллизуется коллективная память, где те фигуры, вокруг которых можно выстроить что-то осмысленное, называемое прошлым? Социологи спрашивают у жителей России, кого бы они отнесли к «людям 2007 года». Понятно, кого называют главным героем – Путина, поскольку он и единственный. А второй по популярности? Он едва набирает 10% запомнившего его населения. А третий? А третий вообще находится на уровне статистической достоверности в три процента, этот ответ правильнее считать случайностью, статистической ошибкой (все названные – обязательно государственные деятели на

РАСПЛЫВАЮЩИЕСЯ ОСТРОВА: КСОЦИОЛОГИИКУЛЬТУРЫВСОВРЕМЕННОЙРОССИИ

высших постах). А раз это так, то на каких значимых фигурах и смысловых центрах будет задерживаться память, как ее воспроизводить и кто это будет делать?

Для проекта «культуры», с которого я начинал, идентичность человека определяется памятью о том, что он собственным умом и своими руками создал в коллективном настоящем, ориентированном на общее будущее. В России 1990-х гг.

свыше 60% опрошенных социологами Левада-Центра взрослых людей (сегодня их половина) не могли сказать, что с ними будет даже в ближайшие месяцы, и не помнили того, что с ними происходило в закончившемся году. Это та ситуация, с которой нужно работать как с проблемой культуры, поскольку сегодня, через 20 лет, прошедших после первых попыток очередного общего сдвига в стране, уже понятно:

дело не только в экономических проблемах, в политических вывесках или именах первых лиц. Дело в проблемах культуры – в антропологии российского человека, в устройстве его смыслового мира, в его представлениях о себе и окружающих (Пути России 2008, Дубин 2007б). Не в том, кто у него в Думе, а в том, что у него в голове и ему привычно, а потому не видно. Хуже того, исследователям оно тоже не очень заметно, они ведь во многом и сами сделаны из того же материала. Поэтому здесь двойная проблема – и реальности, и оптики, позволяющей ее различать.

ЛИТЕРАТУРА

Гудков Л.Д. Негативная идентичность: статьи 1997-2002. М.: Новое литературное обозрение; ВЦИОМ-А, 2004.

Гудков Л. "Советский человек" в социологии Юрия Левады // Общественные науки и современность. 2007. №6. С.16-30.

Дубин Б. Война, власть, новые распорядители// Неприкосновенный запас. 2001. № (19). C.22-29.

Дубин Б.В. Интеллектуальные группы и символические формы: Очерки социологии современной культуры. М.: Новое издательство, 2004.

Дубин Б. «Кровавая» война и «великая» победа. О конструировании и передаче коллективных представлений в России 1970-2000-х годов // Отечественные записки. 2004. №5. С.68-84.

Дубин Б. «Легкое бремя»: массовое православие в России 1990—2000-х годов // Религиозные практики в современной России. М.: Новое издательство, 2006.

С.69-86.

Дубин Б.В. Жить в России на рубеже столетий: Социологические очерки и разработки. М.: Прогресс-Традиция, 2007.

Дубин Б. О границах в культуре, их блюстителях и нарушителях, изобретателях и картографах// Неприкосновенный запас. 2007. №4 (54). C.200-206.

Дубин Б. От традиции к игре: Культура в социологическом проекте Юрия Левады// Новое литературное обозрение. 2007, №5 (87). С.237-247.

Дубин Б. Память, война, память о войне. Конструирование прошлого в социальной практике последних десятилетий// Отечественные записки. 2008. №43 (4). С.6-21.

Дубин Б.В., Зоркая Н.А. Чтение в России – 2008. Тенденции и проблемы. М.:

Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям; Левада-Центр, 2008.

Империя пространства: Хрестоматия по геополитике и геокультуре России. М.:

РОССПЭН, 2003.

Культурология. ХХ век. Энциклопедия. Т.1. СПб.: Университетская книга; Алетейя, Левада Ю. От мнений к пониманию. Социологические очерки. 1993-2000. М.:

Московская школа политических исследований, 2000.

Левада Ю. Ищем человека. Социологические очерки, 2000-2005. М.: Новое издательство, 2006.

Мандельштам О.Э. Сочинения. В 2-х томах. Т.2. Проза. М.: Художественная литература, 1990.

Пути России 2008: Культура – общество – человек. М.: Московская высшая школа социальных и экономических наук, 2008.

«Советский простой человек»: Опыт социального портрета на рубеже 90-х. М.:

Мировой океан, 1993.

Современная западная социология: Словарь. М.: Политиздат, 1990.

Adelung, J.C. 1979 Versuch einer Geschichte der Kultur des menschlichen Geschlechts.

Knigstein/Ts: Scriptor.

Iser, W. 1972. Der implizite Leser. Kommunikationsformen des Romans von Bunyan bis Beckett. Munchen: Fink.

Parsons, T. 1937. The structure of social action. N.Y.: McGraw-Hill.

ABSTRACT

The article outlines a typological construction for sociological analysis of the contemporary condition of culture in Russia. The late-Soviet and post-Soviet man is characterized in general as adjusting to the existing social situation, confining to the narrow circle of “one’s own”, mistrusting the majority of social institutions and forms of collective life beyond the family and friends’ community, and spending the main part of leisure time on watching TV (“society of spectators”). The author analyzes the content of semantic patterns which are transmitted by various institutions and channels of communication, from mass media to interpersonal ones (the main issues and value conflicts being war, faith, the basis for selfidentification, relationships with social “others”). Functional types of audience, levels of perception and acceptance of these patterns (masses, layer, and circle) are described. The conclusion is made about gradually developing de-institutionalization of social life in modern Russia, fragmentation and isolation of different levels and zones of society, forms of creation and transmission of culture.

KEY WORDS: Post-Soviet man, Adaptation, Culture, Fragmentation, De-institutionalization КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА: постсоветский человек, адаптация, культура, фрагментация, деинституционализация

 
Похожие работы:

«БИБЛИОТЕКА ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ c древнейших времен хх до начала века ИНСТИТУТ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ БИБЛИОТЕКА ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ОБЩЕСТВЕННОЙ МЫСЛИ С ДРЕВНЕЙШИх ВРЕМЕН ДО НАЧАЛА хх ВЕКА Руководитель проекта А. Б. Усманов Редакционный совет: Л. А. Опёнкин, доктор исторических наук, профессор (председатель); И. Н. Данилевский, доктор исторических наук, профессор; А. Б. Каменский, доктор исторических наук, профессор; Н. И. Канищева, кандидат исторических наук, лауреат Государственной премии...»

«ПРОГРАММА ВСТУПИТЕЛЬНОГО ЭКЗАМЕНА ПРИ ПРИЕМЕ НА ПОДГОТОВКУ НАУЧНО-ПЕДАГОГИЧЕСКИХ КАДРОВ В АСПИРАНТУРЕ ПО СПЕЦИАЛЬНОСТИ 14.03.09 КЛИНИЧЕСКАЯ АЛЛЕРГОЛОГИЯ И ИММУНОЛОГИЯ Предмет и задачи иммунологии. История развития иммунологии. Основные 1. направления развития. Антигены. Понятие антигенности. Свойства антигенов. Т-зависимые и Тнезависимые антигены. Первичный и вторичный иммунный ответ. Понятие о гаптенах. Конъюгированные и синтетические антигены. Понятие об иммунной памяти. Теории иммунитета и...»

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК Ордена Дружбы народов ИНСТИТУТ ЭТНОЛОГИИ И АНТРОПОЛОГИИ им. Н. Н. МИКЛУХО-МАКЛАЯ Программа фундаментальных исследований Президиума РАН Традиции и инновации в истории и культуре 2012-2014 Программа международной конференции молодых учёных Антропология города 4-6 декабря 2013 г. Москва 2013 Программа 4 декабря, среда 09:00 – 10:00 – регистрация участников 10:00 – 10:15 – открытие конференции 10:00 – 12:00 – работа секций 12:00 – 13:00 – к.и.н. Тихонов В.В....»

«Министерство образования Российской Федерации Санкт-Петербургский государственный университет Исторический факультет Рассмотрено и рекомендовано Утверждаю на заседании кафедры декан исторического факультета истории нового времени Протокол № д.и.н., проф. А.Ю.Дворниченко _ 2006 г. зав. кафедрой д.и.н., проф. В.Н.Барышников Программа курса Экономическая история Европы и Америки в новое и новейшее время Для студентов _ курса дневного и вечернего отделения Разработчик: д.и.н. проф. С.А. Козлов...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Владивостокский государственный университет экономики и сервиса ИСТОРИЯ МИРОВОЙ КУЛЬТУРЫ Учебная программа курса по специальности 020600 Культурология Владивосток Издательство ВГУЭС 2005 ББК Учебная программа по дисциплине История мировой культуры составлена в соответствии с требованиями Государственного образовательного стандарта России. Предназначена для студентов специальности 020600 Культурология. Составитель: Преснякова Л.В., канд....»

«Основная образовательная программа по направлению подготовки 050100.62 Педагогическое образование профиль: Дошкольное образование Философия Цели и задачи дисциплины 1. Целью курса является овладение основами философских знаний, формирование философско-логической культуры мышления. Основные задачи курса: 1. Формирование понимания, смысла и значения философских понятий по всем разделам философии как учебной дисциплины. 2. Усвоение основных принципов философского мышления: диалектика,...»

«Министерство сельского хозяйства Российской Федерации ФГОУ ВПО Ульяновская ГСХА Экономический факультет Кафедра Экономика и управление на предприятиях АПК Рабочая программа по дисциплине Ценообразование в АПК (заочное обучение) Ульяновск – 2009 Рабочая программа по дисциплине Ценообразование в АПК Для студентов 5 курса экономического факультета Ульяновской государственной сельскохозяйственной академии по специальности – 080109 Бухгалтерский учет, анализ и аудит (заочное обучение ПСО)...»

«1 Раздел I. Пояснительная записка. Настоящая рабочая программа составлена на основе следующих нормативных документов: Стандарт основного общего образования по истории 2004 г. 1. Авторская программа А.А.Данилова История. Россия в XIX веке 2. (Программы общеобразовательных учреждений. История. 6 - 9 классы. М.: Просвещение, 2010), программа общеобразовательных учреждений. История. Обществознание 5-11 классы. Изд. Просвещение, 2008- Новейшая история зарубежных стран. XX – начала XXI в., 9 класс...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФГБОУ ВПО УРАЛЬСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ЭКОНОМИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ УТВЕРЖДАЮ: Проректор по учебной работе _Л.М.Капустина _2011 г. ПРОГРАММА УЧЕБНОЙ ДИСЦИПЛИНЫ BTL - ТЕХНОЛОГИИ Специальность 032401 РЕКЛАМА Квалификация (степень) выпускника Специалист по рекламе Форма обучения Очная Екатеринбург 1 ЦЕЛИ ОСВОЕНИЯ УЧЕБНОЙ ДИСЦИПЛИНЫ Целью изучения дисциплины BTL-технологии является знакомство с основными инструментами рынка BTL и с методами...»

«Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования “Тверской государственный университет” Исторический факультет Утверждаю: Декан исторического факультета _Т.Г. Леонтьева “_” 2013 г. Рабочая программа дисциплины Современная археография (3 курс) (наименование дисциплины, курс) 034700.62 “Документоведение и архивоведение” Направление подготовки Общий Профиль подготовки Квалификация (степень выпускника) Бакалавр Форма обучения очная Обсуждено на...»

«Министерство образования Российской Федерации Санкт-Петербургский государственный университет Исторический факультет Рассмотрено и рекомендовано УТВЕРЖДАЮ на заседании кафедры истории нового времени Зам. декана по учебной работе протокол № 9 “19” ноября 2004 г. “_” Зав. кафедрой: В.Н. Барышников Программа учебной дисциплины Библиография федерального (вузовского) компонента цикла ГСЭ (ЕН, ОПД, СД, ДС, ФД) (по выбору) по специальности (направлению) 02.07.00 - история Разработчики: доцент, к.и.н.,...»

«Экспертная группа Образование. Наука и инновации ЭКСПЕРТНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ ВЫСШЕЕ ОБРАЗОВАНИЕ В ПЕРМСКОМ КРАЕ Пермь, 2012 СОДЕРЖАНИЕ ВВЕДЕНИЕ 4 I. СЕТЬ УЧРЕЖДЕНИЙ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО 11 ОБРАЗОВАНИЯ В ПЕРМСКОМ КРАЕ 1.1. История развития высшего профессионального образования в 11 Пермском крае 1.2. Высшее образование Пермского края в российском контексте 13 1.3. Выводы 18 II. ОБРАЗОВАТЕЛЬНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ВУЗОВ И ФИЛИАЛОВ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ВУЗОВ 2.1. Состояние образовательной...»

«РИЕНТИР №6 2014 Уважаемый Лидер Орифлэйм! Перед вами – ежекаталожное онлайн-издание Лидера Орифлэйм под названием Ориентир. Как известно, наш бизнес – бизнес информации и коммуникации. И для его успешного функционирования Лидерам ежедневно нужно работать с множеством разносторонней информации, которую впоследствии нужно коммуницировать Консультантам: это и самые продаваемые продукты, и способы их успешной рекомендации, и полная информация обо всех акциях и спецпредложениях компании....»

«Федеральное агентство по образованию Владивостокский государственный университет экономики и сервиса _ СОДЕРЖАНИЕ И МЕТОДИКА ПСИХОСОЦИАЛЬНОЙ РАБОТЫ В СИСТЕМЕ СОЦИАЛЬНОЙ РАБОТЫ Учебная программа дисциплины по специальности 040101.65 Социальная работа Владивосток Издательство ВГУЭС 2010 ББК 60.9 Учебная программа по дисциплине Содержание и методика психосоциальной работы в системе социальной работы составлена в соответствии с требованиями ГОС ВПО. Предназначена студентам специальности 040101.65...»

«Федеральное агентство по образованию Филиал государственного образовательного учреждения высшего профессионального образования Вятского государственного гуманитарного университета в г. Кирово-Чепецке Кафедра экономики и управления УТВЕРЖДАЮ зав. кафедрой Федяева И.Ю. Подпись 03.02.2011 УЧЕБНО-МЕТОДИЧЕСКИЙ КОМПЛЕКС учебной дисциплины Этнические конфликты для специальности: 080505.65 Управление персоналом Кирово-Чепецк Учебно-методический комплекс составлен в соответствии с ГОС высшего...»

«Частное учреждение образования Минский институт управления УТВЕРЖДАЮ Ректор Минского института управления Н.В. Суша _2010г. Регистрационный № УД-_/р. ЕВРОПЕЙСКОЕ ПРАВО Учебная программа для студентов специальностей: 1-24 01 02 Правоведение Факультет правоведения Кафедра гражданского и государственного права Курс – Семестр – 9 Экзамен – 9 семестр Лекции – 40 ч. Практические занятия – 56 ч. Всего ауд. часов по дисциплине – 96 ч. Форма получения высшего образоВсего часов по дисциплине – 156 ч....»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Владивостокский государственный университет экономики и сервиса АНАЛИЗ СПЕКТАКЛЯ Учебная программа курса по специальности 020600 Культурология Владивосток Издательство ВГУЭС 2006 ББК 85.33 Учебная программа по дисциплине Анализ спектакля составлена в соответствии с требованиями Государственного образовательного стандарта Российской Федерации. Предназначена для студентов специальности 020600. Составитель: Запорожец А.И., заслуженный артист...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ГОУ ВПО РОССИЙСКО-АРМЯНСКИЙ (СЛАВЯНСКИЙ) УНИВЕРСИТЕТ Составлена в соответствии с федеральными государственными требованиями к структуре основной профессиональной образовательной программы послевузовского УТВЕРЖДАЮ: профессионального образования (аспирантура) Проректор по научной работе _ П.С. Аветисян 2011г. Факультет: общественно-политических наук Кафедра: политической теории Программа - минимум кандидатского экзамена по иностранному языку...»

«Программа рекомендована к утверждению: Советом факультета международных отношений БГУ (протокол № 9 от 30.04.2013 г.) кафедрой международных отношений факультета международных отношений БГУ (протокол № 9 от 26.04.2013 г.) 2 ПОЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА Дополнительный вступительный экзамен в магистратуру сдается по дисциплине История международных отношений и внешней политики Беларуси лицами, не имеющими высшего образования по специальности 1Международные отношения. Экзамен призван выявить уровень...»

«Пояснительная записка Специальная педагогика, являясь составной частью педагогики, включает теорию и историю специальной педагогики и специального образования лиц с ограниченными возможностями и предметные области составляющего специальную педагогику научного и практического знания об образовании отдельных категорий лиц с особыми образовательными потребностями (с нарушениями сенсорной сферы, интеллекта, речи и др.). Программа вступительных испытаний ориентирует соискателя в основных проблемах...»






 
© 2013 www.diss.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Авторефераты, Диссертации, Монографии, Методички, учебные программы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.