WWW.DISS.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА
(Авторефераты, диссертации, методички, учебные программы, монографии)

 

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 ||

«МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЙ СИНТЕЗ: ПРОШЛОЕ, НАСТОЯЩЕЕ, ВОЗМОЖНЫЕ ПЕРСПЕКТИВЫ ИЗДАТЕЛЬСТВО ТОМСКОГО УНИВЕРСИТЕТА 2002 УДК 930.2 ББК 63 М 54 Методологический синтез: прошлое, настоящее, возможМ 54 ные ...»

-- [ Страница 5 ] --

Одним из достижений историографических кризисов можно считать обнаружение сложной структуры исторического повествования. На мой взгляд, исторический нарратив можно представить в виде трехслойной сферы: внешнюю оболочку составляет идеологический уровень текста, следующий, более глубокий – нарратологический уровень, наконец, сердцевину сферы занимает дискурсный уровень организации исторического повествования.

Предметом (и единицей) идеологического уровня организации текста может быть назван концепт. Традиционная историография, как правило, занималась именно этим уровнем:

идентификация историка проводилась на основании декларируемых и скрытых концептуальных оснований. Письмо (в смысле Р. Барта) является единицей нарратологического анализа исторического повествования. Нарративность, понятая как риторическая модальность «порождающего повествовательного акта», без которой «нет повествовательного высказывания»

(дискурса), «нет и повествовательного содержания» истории (Ж.

Женетт). В качестве характеристик нарратологического анализа могут быть названны (по Ж. Женетту) порядок, темп, повторяемость, модальность.

Единицей дискурсного анализа историографического нарратива является коммуникативная стратегия текста.

Коммуникативная стратегия всегда лежит в основе всякого высказывания и в значительной степени его формирует.

Для сюжетно-повествовательных дискурсов В. Тюпа выделил три коммуникативные стратегии, к которым может быть сведено все многообразие повествовательных жанров: сказание, притча, анекдот. Подобная редукция означает, разумеется, лишь преобладание в конкретном тексте той или иной стратегии, но не его жанровые или стилевые характеристики.

Коммуникативная стратегия сказания своим сюжетным основанием полагает факт: с действительностью данный дискурс интенционально соотносится как реалистический портрет с натурой. Но это именно интенция – иногда место реального факта занимает факт текстовой: событие, о котором рассказывается, замещается событием самого рассказывания.

Притча как коммуникативная стратегия свое основание видит в этосе, делая основным сюжетным ходом значимый этический выбор своих персонажей. С действительностью притча разговаривает императивно, предписывая подчиняться априорным законам.

Анекдот как дискурсная стратегия основывается на казусе, который не подчиняется никаким установлениям и своим естественным пространством полагает пространство игры.

С точки зрения указанной типологии разнообразные направления позитивистской историографии в основе имеют коммуникативную стратегию сказания. Историографические школы и направления, ангажированные какой-либо априорной Феноменологическая историография (например, микроистория) восходит к коммуникативной стратегии анекдота.

Представляется, что вектор развития современной историографии все более разворачивается в сторону анекдотического дискурса как самого свободного и непредсказуемого.

4.5. Методологический синтез, междисциплинарный подход и возможности обновления истории «снизу»:

Франция XVII–XVIII вв.

В XX в. история "снизу" была существенной составляющей международной социальной истории, которая довольно долго выступала в роли "королевы историописания". В советской исторической традиции этот ракурс был преимущественно сведен к теме народных движений, одной из важнейших в истории разных периодов и стран. Разумеется, изучение этой темы вписывалось в марксистско-ленинское видение исторического процесса и было тесно связано с классовым подходом. Более того, поле зрения советских специалистов при анализе "снизу" существенно ограничивалось нормативными требованиями по сути политико-идеологического свойства288. Не удивительно, что с началом Перестройки эта тема резко «вышла из моды». Тем более, что в 70–80-е гг. под влиянием других наук о человеке социальная история трансформировалась в социокультурную: историки (прежде всего медиевисты) стали изучать культурную историю социального.

На волне эпистемологической революции акценты в международной историографии сместились от коллективного к индивидуальному, множество проблем возникло с методологией и разного рода вызовами (лингвистический поворот, микроистория, постмодерн и прочее), и одна из главных тем советской историографии по-прежнему остается вне внимания историков. Между тем коллективная составляющая истории никуда не исчезла, и без нее все наши попытки понять индивидуальное, казусное, единичное будут неполными. Кроме того, в образовании продолжают тиражироваться весьма упрощенные интерпретации этой темы, связанные с примитивно понимаемой каузальностью и социально-экономическим детерминизмом. Справедливости ради надо отметить, что в последние годы интерес к социальному вновь возрождается в профессиональном сообществе. И, возможно, правы те, кто считают, что слухи о смерти социальной истории преждевременны. В частности, не без влияния постмодернистов историки осознали историчность социального, клиометристы 288 См. об этом: Гордон А.В. Великая французская революция, преломленная советской эпохой // Одиссей. 2001. М. 2001. С. 319–322.

вновь начинают считать стачечные выступления, пытаясь найти новый подход к количественным данным в русле синергетической парадигмы, появились теории "стиля поведения" и "стиля жизни", позволяющие изучать не только индивидуальное, но различные модальности коллективного, даже в рамках сугубо казусной конференции, посвященной Варфоломеевской ночи, прозвучала мысль о важности настроений парижской толпы, менее всего согласной на принятие королем законов о веротерпимости и т.п.





Что же касается социокультурной истории, то у нее, несомненно, в нашей историографии есть будущее. Ее инструментарий только начинает осваиваться289.

В этой связи может оказаться полезным мой опыт изучения народных движений в историко-антропологическом ключе. Он позволяет, как представляется, показать возможности методологической рефлексии, методологического синтеза и междисциплинарного подхода на конкретном материале всем как будто хорошо известной и ясной темы290.

Осмысление большого конкретного материала по истории народных движений во Франции между Фрондой и Революцией (1661–1789 гг.) было подчинено задаче выявления ментальности французских простолюдинов последнего столетия Старого порядка через субъектный анализ открытого народного протеста – бунта. Методологическую основу работы составили две современные теоретические традиции: субъектный подход и 289 См., например. История в XXI веке: историко-антропологический подход в преподавании и изучении истории человечества. М., 2001.

290 Тему народных движений я начала изучать в МГУ еще в студенчестве на французском материале XVIII в. При этом моя работа сразу же была связана с архивными источниками, которые щедро предоставил в мое распоряжение А.В. Адо. По этой теме я написала дипломную работу, кандидатскую диссертацию и к середине 80-х гг. собрала большой материал по истории народных движений во Франции в последний век Старого порядка. Но очень скоро поняла, что без радикального обновления методологического багажа мне не удастся нетривиально обобщить этот материал. До Перестройки такое обновление было невозможно, и я даже какое-то время думала о другой теме.

Однако наступили новые времена, и поиск основ для методологического и конкретно-исторического синтеза стал самостоятельной и очень непростой задачей. Работа была закончена в начале 90-х гг. и защищена в качестве докторской диссертации в 1992 г. См.: З.А. Чеканцева. Порядок и беспорядок.

Протестующая толпа во Франции между Фрондой и Революцией.

Новосибирск, 1996.

история ментальностей. Традиция изучения субъекта и субъектности в России подспудно развивалась с 20-х гг. прошлого века в философии, фольклористике, литературоведении, отчасти в истории (М.М. Бахтин, О.М. Фрейденберг, В.Я. Пропп, А.Ф.

Лосев, Л.П. Карсавин, Б.А. Романов) и на рубеже 80–90-х гг.

была реанимирована советскими историками291. История ментальностей, возникнув во Франции, стала мировым научным явлением292. Обе традиции, при всем их различии, объединяет общая тенденция к антропологизации истории.

Кроме того, я использовала различные идеи, концепты и "теории среднего уровня" из самых разных областей знания.

самоорганизации: вместе с другими идеями И. Пригожина, которые позже назовут синергетикой, она помогла взглянуть на общество Старого порядка как на самодостаточный период в истории Франции. Впрочем, эта идея была еще у анархистов, но в советской традиции изучения народных движений ей не было места. Она плохо увязывалась с телеологическим видением исторического процесса, с господствующими в истмате представлениями об обществе, кроме того, "массами" в советской философии истории надо было руководить, "сознательность" их всегда была весьма призрачной и относительной.

Очень непросто было понять, что бунт, протестное поведение вообще, – это, помимо прочего, поведение культурное. На самом деле мысль очень простая. Сегодня даже тривиальная. Но в 80-е гг.

ситуация была другой, и к этой простой мысли долго шла не только я. А.В. Адо, автор известной монографии по истории крестьянских движений в годы французской революции XVIII в., мне рассказал, что во время научной стажировки во Франции в конце 60-х в архивах к нему все время "шел материал", с которым он "не знал, что делать", т.е. эти самые крестьяне, которых изучал 291 См. подробнее: Чеканцева З.А. Субъектный подход к истории в российской историографии: традиция и современность // Дискурс. 1998. № 5.

292 Поскольку в литературе можно встретить множество определений понятия ментальность и все еще продолжаются разговоры о его неопределенности, замечу, что под ментальностью я имею в виду не связанные с рефлексией установки сознания и поведения определенной общности людей.

Анатолий Васильевич, не только бунтовали, но еще и… жили в многогранном противоречивом мире народной культуры.

Многое помогла по-новому увидеть социальная и культурная антропология. В частности, английский антрополог В. Тернер обосновал наличие в любой общественной системе, наряду со структурированной институциональной сферой общественных отношений наличие особой метаструктурной области социального пространства, где люди взаимодействуют напрямую, без разделения по ролям и статусам, руководствуясь "принципом избирательности" (А.В. Гордон). В. Тернер обозначил эту "модель" общественных отношений латинским словом "коммунитас"293. А.И. Фурсов, размышляя о субъектсистемном противоречии в истории, то же по сути явление называет универсальной субъектностью. Носителем такой субъектности, по мнению А.В. Гордона, является "совокупная историческая личность", которая наделена волей, разумом, способна не только воспринимать, но и генерировать идеи и действовать самостоятельно294. В. Тернер видит наиболее яркие проявления "коммунитас" в милленаристских движениях. А.

Фурсов полагает, что революции, в том числе французская революция конца XVIII в., являют собой вспышки, "взрывы" универсальной социальности. Представляется, что народное движение, прежде всего народный бунт, может быть исследовано как одно из "явлений перехода" от одной модели общественных отношений к другой, как своеобразный rite de passage295 в кризисных для "структуры" (структурированной модели общественных отношений) моментах обладающего самосознанием исторического субъекта. Задача эта предполагает рассмотрение в органичной связи "самоорганизации, самосознания и самодеятельности" определенной человеческой общности в конкретной исторической обстановке.

Носителем бунтарского поведения во Франции в последний век Старого порядка чаще всего была историческая толпа, т.е.

293 Тернер В. Ритуальный процесс. Структура и антиструктура // Тернер В.

Символ и ритуал. М. 1983.

294 Гордон А.В. Крестьянство Востока: исторический субъект, культурная традиция, социальная общность. М., 1989. С. 12.

295 См. об этом: Gannep V. Les Rites de passage. Paris, 1909.

субъектом или, как предпочитают сегодня писать социальные теоретики, актором моего исследования была спонтанно возникающая группа людей, которая в конкретных исторических обстоятельствах действовала как "совокупная личность", обладающая волей и сознанием296. В лонгиктюдной перспективе ее характеристики (как общности) поразительно соответствуют характеристикам метаструктурной модели общественных отношений297. Во Франции толпа исчезает как преобладающий субъект открытого протеста тогда, когда завершается переход к капитализму, т.е. во второй половине XIX в. Это обстоятельство делает очень заманчивой попытку взглянуть на бунт в традиционном обществе как на адаптивный механизм, своего рода "ритуал", облегчающий восприятие нового. Разумеется, речь идет не о буквальном отождествлении бунта и ритуала, но об очень общей "интеллектуальной конструкции", напоминающей "идеальный тип". Работая с конкретным материалом, я постоянно имела в виду эту конструкцию.

Изучая бунтовщическое поведение простолюдинов Франции на протяжении длительного периода, я попыталась, используя идею Бахтина, прочесть восстание как текст, т.е. стремилась исследовать образ действий бунтовщиков, или, как сейчас говорят, их "жесты", саму ткань событий, которая воссоздается на основе различных источников, в том числе архивных.

переосмысленное социологией и антропологией XX в. понятие власти и властных отношений (М. Вебер, М. Фуко и др.).

Современные модели и концепции власти отличает стремление интерпретировать ее как предельно широкий и универсальный феномен социокультурного взаимодействия. Ошибочно полагать, что властные отношения существуют только на уровне эксплуатируемых и эксплуататоров. Как справедливо заметил 296 Понятие "историческая толпа" было введено в историографию Ж.

Лефевром еще в конце 30-х гг. Английский историк Дж. Рюде попытался его активно использовать в начале 60-х гг. в контексте "новой социальной истории" на французском и английском материале, однако в нашей историографии это понятие не было принято, ибо любая бытовизация, десакрализация "масс" считалась недопустимой. См.: Дж. Рюде. Народные низы в истории. М., 1984.

297 Тернер В. Указ. соч.

М.Фуко, они пронизывают всю сферу общественных отношений и на всех уровнях чреваты конфликтами. Фуко назвал проявления этих конфликтов "иллегализмами". Ему же принадлежит анализ модели властных отношений во Франции Старого порядка. По мнению историка, в стране существовала в этот период абсолютистско-деспотическая модель власти, основой которой было "право суверена над жизнью и смертью"298. Естественно, что такая система властных отношений не могла существовать без постоянного противодействия ей "биополитики населения", в основе которой было право на существование.

Немало плодотворных идей по теме народных движений было накоплено в последние десятилетия XX в. зарубежной историографией, прежде всего французской и английской (например, концепт "социальное воображаемое" или "моральная экономия" английского историка Э. Томпсона)299. Философия, новая социальная теория, история науки помогли переосмыслить классические идеалы научности, осознать условность понятийного инструментария, взятого у социологии, искусственность границ между объективным и субъективным, понять непрозрачность источника и т.п. Все это вместе привело к мысли об ограниченности возможностей исследователя при разработке пусть даже одного аспекта столь сложной и многогранной темы. Я очень хорошо отдавала себе отчет в том, что мои наблюдения и выводы представляют собой всего лишь одну из возможных интерпретаций этой темы. Но это была профессиональная интерпретация, ибо я работала, опираясь на источники. Кроме того, конфигурация идей, взятых из различных областей знания, была создана мной, и ее можно считать вариантом междисциплинарного методологического синтеза, реализованного при решении конкретных практических исследовательских задач. Эту комбинацию, как и конкретный источниковый материал, на который я опиралась, вполне можно подвергнуть верификации. То обстоятельство, что работа, Foucault M. Surveiller et punir. Paris, 1975.

См. подробнее: Чеканцева З.А. О новом подходе к истории народных движений: Франция XVI–XVIII вв. // Новая и новейшая история. 1993. № 4.

созданная в начале 90-х гг. не устарела свидетельствует о плодотворности такого рода усилий.

Совокупность всех указанных идей и подходов позволила выявить некоторые особенности общества Старого порядка, которые долго оставались вне поля зрения нашей историографии.

При этом традиционная проблематика историографии народных движений (проблема их происхождения, соотношения стихийности и сознательности, позитивного и негативного в устремлениях бунтовщиков, вопрос о роли в развитии общества), приобретая историко-антропологическое, культурологическое измерение, наполняется новым содержанием, которое позволяет лучше понять бунт как глобальный социокультурный феномен300.

4.6. Историческое культуроведение на пути целостного постижения прошлого В ходе теоретико-методологических дебатов в современной историографии, как известно, в центр внимания были поставлены вопросы, которые ещё нуждаются в разрешении. Сделав шаг к интегральной парадигме исторического анализа, учёные спрашивают, в чём преимущества и недостатки разнообразных (а порой и контрастных) подходов к изучению прошлого? Где они отличаются друг от друга, а где совпадают? Формулируя вопросы именно таким образом, исследователи пытаются избежать противопоставления альтернативных версий историописания.

Они призывают к их равноправному сотрудничеству в создании «многоаспектной» панорамы истории, вернее, к их сбалансированному сочетанию. В преодолении «хаоса постмодернизма» надежды возлагаются на формирование внутренне подвижной системы взаимодействия людей в её плюралистическом равновесии. Отступая от дуалистических концепций познания, современная наука стремится произвести качественные изменения в осмыслении своих основополагающих категорий. Историки пытаются так очертить предмет своих штудий, чтобы он находился в точке пересечения интересов См. подробнее: Чеканцева З.А. Порядок и беспорядок… Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ, проект № 00–01– 00025.

различных наук о человеке и обществе. Причём, поскольку каждая из них имеет собственный угол зрения на их взаимоотношения, а также собственные приёмы их анализа, вставал вопрос о более сложной, полимасштабной версии изучения «космоса истории».

Отказ от иерархии степени «важности» изучаемых проблем, а также осознание ограниченности любого из классических направлений исследования вели не просто к акцентированию полицентричности этой «галактики». Ученые склонялись к признанию наличия не одной (или же – тотальной, универсальной) истории, а их множества. Это, в свою очередь, вызывало некоторую теоретическую растерянность и ослабление влияния на историка нормативных посылок, а также суждения о бесконечности дороги к синтезирующим моделям Великой бездны прошлого302.

Между тем именно эта, казалось бы беспредельная, Вселенная была полна творческих сил и таила в себе все ростки настоящего конструировании исторического целого, а также такой методики исследования, которая была бы способна объяснить логику и динамику его существования, ведутся сегодня учёными всего мира.

Причем здесь, пожалуй, особенно отчётливо проявилась близость таковых к насущным потребностям реального времени. В поле зрения научных дискуссий всегда оставался вопрос о том, что именно ныне, на рубеже столетий, считается исторически значимым. Он, конечно, неотделим от понимания того, что мы находим важным в нашем настоящем и каким видим свое будущее.

Такой подход с неизбежностью поднимал проблему о пределах исторического познания как «ретроспективного взгляда на грядущие дела»303. Речь шла о том, в какой степени наука может сделать историю доступной познанию и в какой мере знания о 302 В работе использованы, прежде всего, материалы германской историографии. См.: Rsen J. Postmoderne Geschichtstheorie // Geschichtswissenschaft vor 2000 / Hrsg. von K.H. Jarausch u.a. Hagen, 1991. S. 27–48; Geschichte schreiben in der Postmoderne / Hrsg. von C. Conrad, M. Kessel. Stuttgart, 1994;

Bauman Z. Ansichten der Postmoderne. Hamburg, Berlin, 1995; Smith H.W.

Geschichte zwischen den Fronten // Geschichte und Gesellschaft. Jg.22. 1996.

S. 592–608.

303 Более подробно см. об этом: Историческая наука и историческое сознание / Под ред. Б.Г. Могильницкого. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2000.

ней являются опосредованными. Более того, представлялось важным то, насколько такие способы превращения прошлого в доступные настоящему формы (а следовательно, способы содействия этому настоящему) благоприятствуют постижению смысла истории. Исходя из этого, выносился на обсуждение вопрос о том, каким образом в столь широком спектре вероятных отношений учёного к прошлому занять положение между абсолютной истиной и абсолютной непознаваемостью.

Подчеркнутое внимание к постижению смысла исторического бытия, его идеального содержания выступает неотъемлемым компонентом дискутируемых в последние десятилетия альтернативных способов приближения к прошлому304. Такие установки связывались учёными в первую очередь с тем, что способы восприятия и осмысления действительности, а также самотолкования картины мира историческими субъектами заслуживают ничуть не меньшего внимания, чем их социальноэкономическое положение или принадлежность к «объективно зафиксированным» состояниям, слоям или классам. Кроме того, ими подчеркивалась необходимость в большей степени, чем ранее, учитывать отвлеченность как самого исследователя, так и его инструментария от тех значений, которые индивид в прошлом придавал своим действиям.

С одной стороны, эти требования формулировали нечто само собой разумеющееся и воспринимались, на первый взгляд, как тривиальные. Тем не менее они не ощущались таковыми прежде всего по двум причинам. Во-первых, поскольку были направлены на пересмотр некоторых «старых новых» тенденций историописания. Речь шла преимущественно о Social Science History, основные черты которой были сформулированы в 50–70е гг. Тогдашняя, сциентистски ориентированная наука не уделяла большого внимания изучению субъективной реальности и её смысловых полей. Она располагала их на «лежащем под 304 См., напр.: Der Sinn des Historischen. Geschichtsphilosophische Debatten / Hrsg. von H. Nagl-Docekal. Frankfurt a. M., 1996. Ср.: Франкл В. Человек в поисках смысла. М., 1990; Налимов В.В. В поисках иных смыслов. М., 1993; Чернякова Н.С. Истина как смысл человеческой деятельности. СПб., 1993; Панарин А.С.

Смысл истории // Вопросы философии. 1999. № 9; Флиер А.Я. Культура как смысл истории // Общественные науки и современность. 1999. № 6.

структурами» уровне и считала производными от технологий функционирования общества. В какой-то мере, по выражению Герхарда Хаука, смысловые конструкции отливались на кухне социального, причем из существовавших независимо от них форм, которые и придавали им очертания305. Вторая причина актуальности постмодернистских требований виделась в их желании разрушить устоявшиеся представления о том, что исторический факт – это всегда нечто объективно зафиксированное. В конечном счете полемика велась не только вокруг проблемы о значимости смысловых характеристик бытия.

Она была намного шире, поскольку касалась одной из основных проблем любого исторического анализа. Учёные задавались вопросом, что следует рассматривать как «факт» и вместе с тем как тот факт из бескрайнего разнообразия прошлой жизни, от которого нельзя абстрагироваться? Но главное – как тот факт, который находится в доступной современным методам исследования «метагалактике»306.

Интерес к постижению смысла происходившего явился, в целом, характерной чертой большинства нынешних версий изучения прошлого, начиная с истории будней до толкований невербальных способов общения и ритуалов. Если взглянуть на них с этой точки зрения, то новые подходы можно дифференцировать по двум содержательным критериям. Первый включает в себя различия в предпочтениях анализа процессов той или иной временной протяженности. Спектр тематики располагается здесь между «долгим» и «коротким» временем, т.е.

между историческим континуитетом и быстрым изменением.

Другой возможный критерий разграничения – это фиксация местоположения смысловых уровней реальности. Одни ученые предпочитают искать их в «материальной» культуре, другие – в «символической». В первом случае особым вниманием пользуются Hauck G. Geschichte der soziologischen Theorie. Reinbek, 1993. S. 133–152.

Анализ этих процессов см.: Анкерсмит Ф.Р. Историография и постмодернизм // Современные методы преподавания новейшей истории. М., 1996. С. 142–163; Социологические теории модерна, радикализированного модерна и постмодерна: научно-аналитический обзор. М., 1996; Анурин В.Ф.

Постмодернизм: в поисках материального фундамента // Общественные науки и современность. 2001. № 3. С. 110–120 и др.

факты повседневной жизни людей, во втором – сами компоненты осмысления и толкования окружающего мира его субъектами.

Различны также представления о том, что следует включать в категорию смысла, каковы пути её исследования и, наконец, каково её место во взаимодействии различных аспектов бытия. Достаточно условно их можно разделить на два (очень широких и внутренне подвижных) направления, которые совмещают дефиницию смысла с опытом или «культурной практикой» и с текстом или «дискурсивной практикой».

Достаточно широко представлены в мировой науке «гирцианские» интерпретации культуры, понятие которой всё более вытесняет понятие «общество», а следовательно, культуроведение всё более оттесняет на второй план обществоведение. Именно освоение человеком этой «самотканой материи смыслов», по признанию учёных, делало возможными социальные связи и, в конечном счёте, приводило в движение колесо истории. Культура располагалась на «промежуточном уровне» между духом и материей, включая в себя и то, и другое.

Смысловые значения вплетались при этом в контекст социальной практики людей. Собственно здесь, в сфере межличностных и общественных отношений, которые, с одной стороны, структурировались благодаря этому смыслу, – культура, с другой стороны, воспроизводилась и видоизменялась307.

Между тем усилия по извлечению смысла исторического бытия из текстов часто приводили ученых к иным выводам. Они были связаны с попытками дать ответ на «вызов семиотики» и «лингвистическим поворотом» в историописании, начало которому положила известная работа Х.Уайта «Метаистория»308.

307 См.: Гирц К. «Насыщенное описание»: в поисках интерпретативной теории культуры // Антология исследований культуры. СПб., 1997. Т. 1. С. 171–200.

308 См. об этом: Иггерс Г.Г. История между наукой и литературой:

размышления по поводу историографического подхода Хейдена Уайта // Одиссей. Человек в истории. 2001. М., 2001. С. 140–154; Уайт Х. Ответ Иггерсу // Там же. С. 155–161; Iggers G. Zur ”linguistischen Wende” im Geschichtsdenken und in der Geschichts-schreibung // Geschichte und Gesellschaft. Jg. 21. 1995. S. 557–570;

Frank M. Zum Diskursbegriff bei Michel Foucault // Diskurstheorien und Literaturwissenschaft. Frankfurt a. M., 1988. S. 25–44. См. также, напр.: Визгин В.П.

История и метаистория // Вопросы философии. 1998. №10; Ионов И.В. Судьба генерализирующего подхода к истории в эпоху постструктурализма (попытка осмысления опыта М.Фуко) // Одиссей. 1996. М., 1996. С. 60–80 и др.

Опыт «стилистического измерения» текста источника, подчинения его правилам поэтики и риторики, бесспорно, представлялся многим историкам перспективным. Однако при всех своих позитивных гранях он ярко показывал проблематичность самой категории «реальность». Язык здесь выступал главным смыслообразующим фактором, который определял контуры как мышления, так и поведения человека. На место мировидения и самовосприятия людей данные трактовки прошлого ставили непосредственно сами «созидающие смысл»

тексты исторических документов. Деятельность субъектов истории обозначалась уже как производная от них, т.е. смысл в ней лишь реализовался. Первичная смысловая конструкция создавалась здесь вновь как бы за спиной у человека, но не структурными посылками, а дискурсивным пространством.

Иными словами, во множестве различных дискурсивных высказываний, которые формировали «исходную матрицу»

восприятия людьми самих себя и окружающего мира. Как раз она, по мнению сторонников данного подхода, очерчивала границы и направления «культурного творчества» человека в обществах ушедших эпох309.

Исторический источник рассматривался не столько как документ, несущий информацию о прошлом, сколько как часть той смысловой конфигурации, которая была создана дискурсивной практикой. Предпринятый историками шаг к превращению анализа прошлого в разновидность «поэтического творчества» определил и инструментарий подобных толкований.

Способом приближения к познанию минувшего выступали здесь методы деконструкции и лингвистического анализа, направленные на расшифровку и декодирование вербальных конструктов. Контекстом смысловых характеристик бытия являлись в этом случае не реальные факты из социальной 309 См.: Geschichtsdiskurs. 5 Bde. / Hrsg. von W. Kttler u. a. Frankfurt a. M., 1993/94; Jelavich P. Poststrukturalismus und Sozialgeschichte – aus amerikanischer Perspektive // Geschichte und Gesellschaft. Jg. 21. 1995. S. 259–289; Язык и интеллект: Сб. пер. с англ. и нем. М., 1996; Вежбицкая А. Семантические универсалии и описание языков. М., 1999; Портнов А.Н. Язык и сознание:

основные парадигмы исследования проблемы в философии XIX–XX вв.

Иваново, 1994; Язык и моделирование социального взаимодействия. М., 1987;

Языки культуры и проблемы переводимости. М., 1987 и др.

практики людей, а вновь (и порой исключительно) исторические тексты или рассуждения о них. Сделанные заключения чаще всего оставались за гранью деятельности людей, создающих эти тексты и реализующих их смысловые категории в жизни. Реальность сводилась к самосознанию человека, социальный опыт людей – к их рассуждениям, историческое познание – к авторскому воссозданию вербальных представлений о смысле происходившего. В итоге, отказ от классических претензий обрести «единственно верный» смысл исторического существования приводил к релятивизму и к появлению противоречивых вариантов «гипотетической реконструкции»

истории310.

Оба указанных проекта в чистом виде, конечно, отличались друг от друга, так как для них различны те «факты» или аспекты прошлого, которые они рассматривали в качестве отправных точек его анализа. Между тем в мировой историографической практике разработано множество переходных форм, которые связывают изложенные здесь версии историописания как друг с другом, так и с традиционной социальной историей. Их объединяет понимание под культурой тех многообразных форм интеллектуальной деятельности, где индивиды, группы или общества проявляют свои потребности, переводя их на определенный «культурный язык», выступающий средством выражения миропонимания. Признание онтологической и гносеологической ценности плюрализма и стремление выйти за пределы жёсткого разграничения предметного поля исторических изысканий открывали перед учеными всё новые пути к внутринаучному и междисциплинарному диалогу. Попытки объединения инновационных и уже устоявшихся позитивистских образцов изучения прошлого, пришедшие в преддверии ХХI в.

на смену «ослеплению блеском постмодернизма», обещали интересные эмпирические изыскания «нового прошлого»311.

310 См.: Giddens A. Konsequenzen der Moderne. Frankfurta. M., 1995;

Sozialstruktur und Kultur / Hrsg. von H. Haferkamp. Frankfurt a. M., 1990; Смит С.

Постмодернизм и социальная история на Западе: проблемы и перспективы // Вопросы истории. 1997. №8. С. 154–161. См. также: Постсруктурализм.

Деконструктивизм. Постмодернизм. М., 1996 и др.

311 См. об этом, напр.: Бессмертный Ю.Л. Тенденции переосмысления прошлого в современной зарубежной историографии // Вопросы истории.

Что касается критических дебатов вокруг вышеозначенных подходов, то эвристический потенциал обоих ею не оспаривался.

Вместе с тем ученые по-прежнему настаивают на формировании совокупности таких приемов изучения смысловых характеристик, которая позволила бы не просто ре/деконструировать их на фоне исторической реальности, а включить их в этот контекст. В ставших уже бесконечными поисках таких «промежуточных» (или эклектических) моделей объяснения, а точнее условий для их создания, продолжается движение навстречу друг другу у прежних антагонистов. Пытаясь объяснить смысл исторического бытия (в каком бы то ни было его значении), они соглашаются с равноценностью всего комплекса толкований различных компонентов неоднородного, но неделимого «космоса истории».

Признание нерасчленимости человека и общества делало целесообразными любые подходы к их изучению во всем богатстве составляющих. Пожалуй, это «фундаментальное» кредо «третьей» линии в постижении прошлого способно сплотить сегодня всех современных историков. Дискуссионное поле историографии охватывает все то, что объединяется (несмотря на различия в концепциях и тематике) под названием «история культуры» или, вернее, «историческая культурология». Она нацелена не только на преодоление дихотомий и анализ взаимосвязей человека и социума в контексте культуры. В ней отчетливо проявилась также переориентация обществознания в целом на антропоцентризм в его новом облике – трансдисциплинарном, предлагающем множественность углов зрения на социальную деятельность актеров истории312.

2000. № 9; Репина Л.П. Смена познавательных ориентаций и метаморфозы социальной истории. Ч. 1 // Социальная история. Ежегодник. 1997. М., 1998. С.

11–52; Ч. 2 // Там же. 1998/99. М., 1999. С. 7–38; Боронаев А.О., Емельянов Ю.Н., Скворцов Н.Г. Особенности развития и взаимоотношений социологии и антропологии // Проблемы теоретической социологии. СПб., 1994; Гольц Г.А.

Культура и экономика поиски взаимосвязей // Общественные науки и современность. 2000. № 1; Гуревич А.Я. Историк конца ХХ века в поисках метода // Одиссей. Человек в истории. 1996. М., 1996. С. 5–10; Каравашкин А.В.

Единственная реальность. О методологических спорах нашего времени // Россия XXI. М., 2000. № 6.

312 Александрова Е.Я., Быховская И.М. Апология культурологии: Опыт рефлексии становления научной дисциплины // Общественные науки и современность. 1997. № 3; Культурология. XX век: Антология. М., 1995; Флиер А.Я. Современная культурология: объект, предмет, структура // Общественные Неудивительно поэтому, что новые версии историописания обозначают иногда как «космологическую» антропологию, изучающую личностное, сознательное начало мироздания.

Именно здесь учёные рассчитывают поместить свой предмет в фокус пересечения его разнообразных компонентов. Как раз в анализе опыта человечества как культурной или дискурсивной практики они надеются отыскать точку согласия и, следовательно, интеграции социальной реальности. Постижение многоаспектности бытия увидели на пути постижения его смысла, отраженного в интеллектуальной деятельности. Традиционная формула взаимоотношений субъекта и объекта, личности и общества все более приобретала вид триединства. В качестве связующего (вернее, придающего им гармонию) члена выступали накопленные знания, опыт людей, их самосознание или культура.

Ведь как раз культура в вышеозначенном понимании задавала координаты мировосприятия конкретной личности, её жизненного опыта, а следовательно, определяла её установки и инициативные действия – поиски механизмов включения исторического «факта» в его контекст, который, по признанию аналитиков, имеет не только свою конфигурацию, но и располагается на различных уровнях, а также может быть рассмотрен под многими углами зрения, продолжается. Вместе с тем следует отметить, что уход от попыток создания «глобальных»

конструктов «нового прошлого» изменил сами суждения об интегральной парадигме историописания. Она формулируется не столько как целостная, сколько как поливалентная модель постановки проблем и способов их решения. Как бы то ни было, учёные нацелены не только на радикальное обновление фундамента своей науки, но и на изменение тональности связанных с ним дискуссий. Решение этих задач видится, прежде всего, в конкретно-исторической практике.

4.7. Этнический образ в истории как объект междисциплинарного синтеза науки и современность. 1997. № 2. С. 124–145; Человек. Культура. История.

Саратов, 1993; Чучин-Русов А.Е. Новый культурный ландшафт: постмодернизм или неоархаика? // Вопросы философии. 1999. № 4 и др.

Современная историческая наука, расширяя свое исследовательское поле, неизбежно сталкивается с необходимостью совершенствования методологического аппарата. В настоящее время динамично развиваются смежные дисциплины, появившиеся в результате взаимодействия традиционных истории, этнологии и психологии – историческая этнология, этнопсихология, историческая психология. Они имеют различные точки соприкосновения, способны показать новый уровень и качество междисциплинарного сотрудничества, направлены на постижение человека в разных его аспектах.

Одним из важных исследовательских ориентиров является проблема сопряженности личности с понятием «этнический образ», находящимся в пересекающихся предметных областях указанных дисциплин и являющимся точкой притяжения их научного потенциала. Такой взгляд на личность актуален в современных условиях, если за основной принцип принять антропологический подход к истории, комплексный анализ феномена индивидуального, который требует некоторой корректировки исследовательских технологий, когда личность приобретает новые смыслы и интерпретации. История обращена к социальной составляющей личности, психология изучает биологическую или индивидуально-психическую составляющую, этнология показывает, что в любом обществе личность приобретает особую этнокультурную составляющую – уникальное сосредоточение материальных, духовных, нравственных достижений своего народа, человек сам становится носителем этнического сознания и культуры. Взаимодействие социальных и этнических факторов «сближает» этнический характер и личность – носителя этого характера, что приводит к представлению личности «историко-этнической» категорией313.

Понятие «этнический образ» (далее – ЭО) уже вошло в научный оборот и повседневную лексику, но определение, структура, исследовательские приемы обращения с ним ещё не вполне проработаны. ЭО и личность сближает то, что они сложны для восприятия, могут быть представлены как системы, 313 Леонтьев А.А. Личность как историко-этническая категория // СЭ. 1981.

№ 3. С. 39.

наделены психологическими свойствами. Для того, чтобы индивид стал личностью, необходим ряд факторов, среди которых обязательными выглядят наличие устойчивого характера (основание), морали или идеи (мотивация), ситуации (возможность поступка), осознанные цели (конечный результат деятельности). Таким образом, личность можно «собрать», сконструировать из характеристик ее социального и культурного круга, профессии, соматотипа, моделей поведения, смыслов действий314. Вполне справедливо расценивать личность как особый «язык», подлежащий изучению, потому что, зная личность, можно «разговаривать» с эпохой и культурой этой личности на равных, «на одном языке»315. Таким же системным явлением выглядит ЭО, через который постигаются иные культуры. Следовательно, личность обладает способностью существовать в форме ЭО, соединяющего уникальные (индивидуальные) и универсальные (типичные) черты.

На взаимосвязь «коллективности» и индивидуальности указывал еще основоположник отечественной этнопсихологии Г.Г. Шпет, призывавший исходить из представлений об этой науке как семиотически истолкованной этнологии (через систему знаков и образов), когда от изучения «духа» народа можно перейти к изучению индивида, поскольку душа народа живет в каждом человеке316. В советской этнографии проблему ЭО (механизм возникновения и функционирования) разрабатывал Ю.В. Бромлей317, опираясь на опыт социальной психологии318, когда в недрах этнического сознания и характера признается наличие особой черты, направленной на сопоставление этнических свойств в условиях контактов, с дальнейшим Кон И.С. В поисках себя. Личность и её самосознание. М., 1984.

Михайлов А.В. Надо учиться обратному переводу // Одиссей. Человек в истории. 1990. М., 1990. С. 56–59.

316 Шпет Г.Г. Введение в этническую психологию // Сочинения. М., 1989.

С. 480–494.

317 Бромлей Ю.В. Очерки теории этноса. М., 1983. С. 183–186.

Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии). М., 1974; Социальная психология и история. М., 1979; Кон И.С. Национальный характер: миф или реальность? // Иностранная литература. 1968. № 9. С. 215–230; К проблеме национального характера // История и психология. М., 1971. С. 122–158.

разделением на «своих» и «чужих» («первичная поляризация»).

Помимо взаимного отталкивания в сознании человека присутствует и осмысление тождественности как процесс самоидентификации319, результатом которого является формирование устойчивых представлений о типичных чертах этнической общности – этнических стереотипов320. Они содержат ценностно-оценочный момент и выполняют функцию регуляторов поведения. Обыденному же сознанию присуще некоторое изменение этих стереотипов под влиянием различных факторов. Знания и представления народов друг о друге фокусируются, концентрируются на уровне абстрактных или реальных индивидов, становятся здесь максимально яркими. В подобных случаях член коллектива может рассматриваться как «пучок дифференциальных признаков»321. Это наиболее показательный, доступный обыденному пониманию «типажный»

уровень.

продолжены322 и позволяют определить его как рожденные этническим сознанием представления о типичном для этноса этнопсихологических характеристик), индивидуализированный этнический стереотип, персонифицирующий свой народ и свою страну, аккумулирующий различные культурно-исторические особенности. Как элемент этнического сознания ЭО обладает определенным набором сущностных черт:

1. Носит двойственный характер – социотипичен, обнаруживает в себе присущие его этнической общности, социуму универсальные признаки и уникален, наполняется специфическим содержанием.

Чеснов Я.В. Лекции по исторической этнологии. М., 1998. С. 123.

Бромлей Ю.В. Современные проблемы этнографии (очерки теории и истории). М., 1981. С. 15.

321 Степанов Ю.С. Семиотика. М., 1971. С. 38.

322 Бгажноков Б.Х. Этнические образы, общение, личность // Личность в системе национальных отношений. Актуальные проблемы. Баку, 1985. Вып. 3;

Байбурин А.К. Некоторые вопросы этнографического изучения поведения // Этнические стереотипы поведения. Л., 1985. С. 7–22; Чеснов Я.В. Этнический образ // Этнознаковые функции культуры. М., 1991. С. 58–86; Лекции по исторической этнологии. М., 1998. С. 118–143.

2. Амбивалентность образа исключает какое-то однозначное его истолкование, поскольку он как бы «окутан смыслами», является результатом смешения фантазии и реальности, вызывает противоречивые чувства, имеет асимметричный характер, то есть содержит неравную пропорцию позитивной и негативной информации, проявляет себя в виде интра- и экстраобраза.

3. Возникает и существует в рамках конкретных культурноисторических условий, зависим от политической и идеологической конъюнктуры той социокультурной среды, где воспринимается и обрабатывается мышление, всегда ситуативен, изменяется под воздействием новых знаний, нового уровня и степени интенсивности этнокультурных контактов.

4. Структурными компонентами ЭО являются: внешний облик (физический тип), психические свойства индивида (психический склад) и поведенческие стереотипы, территориально-пространственный компонент (представления об этнической территории), вещный мир образа, связанный с предметно-бытовой сферой. Всё многообразие способов функционирования этноса сводится к нескольким наиболее ярко выраженным чертам. Следовательно, такой образ может быть 5. Личность – система символическая (связана с трактовкой смыслов), символически может быть выражен и образ, способный принимать любую материальную форму, придающую обобщенному отражению конкретное индивидуальное проявление. Такой материализованный, то есть вышедший за рамки сознания и зафиксированный в тексте, изображении или каким-либо другим способом и художественными средствами образ представляет собой самостоятельный культурный феномензнак, несущий определенный объем информации.

6. Выполняет социальные функции: познавательную – формирует и расширяет представления о соответствующих этнических общностях; коммуникативную – транслирует информацию, создает условия для сближения и диалога культур;

защищает позитивную этничность – ведет процесс распознавания, отделения, выявления «своего» и «чужого», известного и неизвестного323.

Для изучения состояния сопряженности личности и образа могут быть привлечены теоретико-методологические концепции разных научных школ. Среди них наиболее эффективной выглядит, например, культурно-историческая школа Л.С.

Выготского (теория социальной детерминированности психологии человека). Здесь культура рассматривается как результат развития знаковых средств, когда человек трансформирует свои представления в образы и активно обменивается ими. Образ опосредуется личностными и общественными ценностями, имеет знаковую природу и является единством информационных и эмоциональных характеристик324.

Школа М. Мид также отрицает возможность изучения личности вне ее культурной среды, вне контекста, представляет культуру и личность как многоуровневые системы, соединенные символами и психологической антропологии разрабатывались концепты «базовой» и «модальной личности», через которые может быть охарактеризовано каждое общество и народ. В социальной психологии интерес представляет концепция социальной и личностной идентичности Г. Тэджфела, обратившего внимание на функции стереотипизации (социальные – объяснение содержания различных отношений, социально-психологические – отделение «своего» и «чужого», психологические – упрощения и систематизации восприятия), механизм формирования устойчивого образа «своего» и «чужого», сохранения и передачи этнической культуры326. Этнические стереотипы и образы рассматриваются как упрощенные, схематизированные, эмоционально окрашенные и устойчивые представления, Солдатова Г.У. Межэтническое общение: когнитивная структура этнического самосознания // Познание и общение. М., 1998. С. 111–125.

324 Выготский Л.С. Психология искусства. М., 1987; Лекции по психологии.

СПб., 1997; Выготский Л.С., Лурия А.Р. Этюды по истории поведения. М., 1993.

325 Мид М. Культура и мир детства. М., 1988; Лебедева Н.М. Введение в этническую и кросс-культурную психологию. М., 1999. С. 95–102.

326 Tejfel H. Social identity and intergroup relations. N.Y., 1982.

следствия «социальной категоризации» – разделения общества на группы.

Указанные подходы объединяет наличие общего методологического фокуса – признание личности и образа системными, символическими явлениями, выполняющими важные социальные функции. Изучение личности как ЭО возможно только на полидисциплинарном уровне, требует синтетического подхода, что, несомненно, повышает эффективность исследования и раздвигает познавательные границы. При этом необходимо принимать во внимание, вопервых, особенности психосоциогенеза личности (социальной детерминированности психических процессов), во-вторых, историогенеза (исторической динамики, эволюции), в-третьих, культурогенеза (толкование личности как сосредоточения норм культуры, содержащих, в том числе, этническую специфику). Их взаимосвязь обусловлена особенностями восприятия личности у разных народов, в разных культурах и исторических эпохах.

В то же время образно-символическая сфера несвободна от ряда сложных проблем, требующих дальнейшего решения, например: выбор и совершенствование методов исследования;

подбор источников; адекватность отражения образом внешних объектов, что всегда связано с чувственным познанием и мышлением субъекта; соотношение абстрактного, типажного образа и национального характера с реальным человеком;

«искажение образа» – соответствие исторической точности и авторской фантазии; наконец, проблема верификации – поиск эмпирических подтверждений теоретическим данным.

Рассмотренные вопросы слабо сопряжены с практикой, очень мало специальных работ, посвященных этнопсихологическим интерпретациям исторических личностей.

MEMORANDUM*

(ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ)

29–31 января 2002 г. я находился в Томске на гуманитарного исследования». Конференция проходила в рамках предусмотренного ППК проекта «Методологический синтез: теория, историография, исследовательская практика». Организатором руководством проф. Б.Г. Могильницкого на основе кафедр истории древнего мира и средних веков и * Данный текст был предоставлен профессором Е.Б. Рашковским Правлению Мегапроекта «Высшее образование в России» – ИОО (Фонд Сороса) – в качестве экспертного отчета о работе конференции.

современной отечественной истории истфака ТГУ рабочая группа. А уж на базе этой рабочей группы был организован в прошлом, 2001, году первый в российском Зауралье Межрегиональный институт разработки с интенсивной учебной работой в вузовских аудиториях.

Участники конференции – по большей части ученые-томичи, а также ученые из Москвы, Поволжья, Урала, Сибири; были также два представителя научных сообществ ближнего зарубежья: из Казахстана и Украины. Тем самым конференция приобретала и некоторый международный статус.

На пленарных и секционных заседаниях (работали две секции – «Методологический синтез и междисциплинарные исследования в исторической науке» и «Личность и общество в период революции и Гражданской войны в Сибири (1917– гг.): междисциплинарный подход») было заслушано и обсуждено примерно 50 докладов.

Научная активность организаторов конференции – проф.

Б.Г. Могильницкого, старейшего российского историографа, и его соратников-ученых среднего поколения – В.М. Мучника, И.Ю. Николаевой, Э.И. Черняка и др. – широко известна в научных кругах и в России, и за ее пределами. Планы весьма широки – новые публикации, лекционные курсы, учебные пособия и научные конференции, создание Центра исторической антропологии в рамках МИОН (дай бог только здоровья и сил!).

К открытию конференции был выпущен в свет осуществленный при поддержке ИОО первый выпуск курса лекций Бориса Георгиевича по генезису и истории мировой историографии ХХ века (Могильницкий Б.Г. История исторической мысли ХХ века.

Томск: Изд. Том. ун-та, 2001. Вып. 1. 206 с.).

Конференция была умело организована; характер дискуссий и весь комплекс научного общения отличались сочетанием учтивости, демократизма и интеллектуальной открытости. Очень порадовали активность научной молодежи университетов Урала и Сибири и высокий уровень выступлений молодых ученых, их умение обосновывать свои научные позиции в дискуссиях со старшими коллегами. Организаторы конференции рассчитывают в скором времени опубликовать (хотя, по всей видимости, в довольно скромном формате) труды конференции.

Работа конференции освещалась местной печатью и телевидением.

Ценность конференции связана, на мой взгляд, не только с ее остросовременными размышлениями о судьбах исторической науки как о некоем содержательном средоточии всего комплекса социогуманитарных знаний, но и с самим местом ее проведения.

Исторически Томск связан с традициями российской просветительства; с традициями российского нонконформизма (старообрядчество, дворянская фронда, декабризм, польское освободительное движение, сибирское областничество, конституционализм); с традициями российского государственного реформаторства (император Александр II и гр. С.Ю. Витте).

Томск – один из несомненных интеллектуальных центров нынешней России. Томск – обладатель старейшего в Сибири университета и уникальных библиотечных и архивных фондов;

каждый седьмой обитатель города – студент; удельный вес интеллигенции в населении города велик, как нигде в России.

Интеллигенции, увы, поставленной нынешними условиями на грань люмпен-пролетарского существования, но с достоинством несущей жизненные трудности… Далее, позволю себе некоторое краткое концептуальное обобщение работ конференции.

Разговор на конференции шел прежде всего о судьбах нынешней исторической науки, а если говорить более специально, – о насущности и богатстве ее междисциплинарных связей.

Историческая наука не просто нуждается в интенсификации своих связей с иными областями знаний о человеке и его мышлении – с науками биомедицинского цикла, географией, искусствоведением, климатологией, математикой, психологией, религиоведением, синергетикой, теологией, физической космологией, науками филологического цикла, философией, экологией, экономикой, этнологией, юриспруденцией и др., – но и сама способна в той или иной мере обогащать эти знания.

Эта особая общенаучная ценность истории связана не только с ее повышенной отзывчивостью к достижениям иных наук, но и с уникальностью и неразменностью ее предмета и исследовательской традиции.

Содержательной основой развитого исторического дискурса является его особый подход к человеческому времени, – к наблюдению и описанию хронологической динамики и последовательности событий, структур, навыков и смыслов человеческих существований. Причем профессиональный труд историка – не изучение человеческого времени «вообще», но его изучение посредством особых приемов работы с человеческими текстами (или, по выражению Кроче, с «документами» – в самом широком понимании этого слова). И притом – при условии высокого и осознанного статуса специализированной работы с текстами этих документов-источников – письменных, вещественных, лингвистических, институциональных и т.д.

Особое и осознанное мастерство чтения мира как текста и чтения текста как мира – едва ли не исключительная привилегия именно исторической науки.

Только при таких предпосылках и выстраивается наука истории как постижение «пространственно-временного континуума» (Б.Г. Могильницкий) человеческой реальности;

только при таких предпосылках возможно и «вписать личность»

(И.Ю. Николаева) в общий строй и изменчивую динамику этой реальности.

Так что в ходе конференции сознательно очерчивался некий новый статус исторического знания: знания об изменяющихся во времени системах человеческого общения, развернутых, с одной стороны, в бесконечность их космо-экологических предпосылок, а с другой – в глубину внутреннего мира человека.

Что же касается вклада исторической науки в общий комплекс научных знаний, то, как показали труды конференции, этот вклад может быть осмыслен двояко.

Ибо, во-первых, элементы исторического воззрения и даже исторических методик (нужно понять предысторию и историю своей проблемы!) так или иначе присутствуют в любой из развитых форм знания.

А, во-вторых, именно историческая наука, как никакая другая, сознательно акцентирует как дистанцию исследователя по отношению к своему предмету, так и внутреннюю связь исследователя с предметом. И лишь развитая рефлексия в какойто мере упорядочивает (я бы даже не побоялся сказать – частично умиротворяет) эту познавательную антиномию дистанции и сопричастности. Хотя «умиротворение» это дается дорогой ценой – ценой обнажения внутреннего антиномизма нашего знания.

Непреодолимый, но всегда насущный антиномизм рассудка и интуиции – здесь также предельно обнажен.

При всей своей содержательной и методологической новизне, при всей изощренности и новаторстве своего нынешнего инструментария, старое мусическое искусство истории как было, так и остается самим собой. В этом его положительная ценностьв-себе, в этом его мировоззренческая, общенаучная и эстетическая ценность-для-других.

Притязания же ряда нынешних крупных ученых-гуманитариев на создание новой, сверхдисциплинарной «сверхнауки», да еще в период становления рефлектирующих науку науковедческих дисциплин, – едва ли вполне оправданы. А если и оправданы, – то прежде всего как выражение потребности выхода к новым, более гибким и рефлексивным идеям и структурам социогуманитарного знания (выступления москвичей И.Н.

междисциплинарный статус современных подходов к документально-текстологическим трудам – воистину насущен.

Но вот что уж совсем невозможно, что поставлено ныне под радикальнейший вопрос, – так это «историософия» как форма абсолютного исторического нарратива или же как форма вольного или невольного интеллектуального самозванства, когда автор макроисторических обобщений – смертный, с ограниченными (по определению) познавательными горизонтами – присваивает себе статус абсолютного наблюдателя.

А что же касается междисциплинарного синтеза, то суть его, как свидетельствуют труды конференции, не в смешении разнородных методов, идей или понятий, но в искусстве их корректного взаимосоотнесения.

АВТОРЫ

Бочаров Алексей Владимирович – аспирант кафедры истории древнего мира и средних веков и методологии истории Томского государственного университета Ионов Игорь Николаевич – д.и.н., старший научный сотрудник Центра по сравнительному изучению цивилизаций ИВИ РАН ( г. Москва) Карагодина Светлана Владимировна – аспирантка кафедры истории древнего мира и средних веков и методологии истории Томского государственного университета Карначук Наталья Викторовна – к.и.н., старший преподаватель факультета иностранных языков Томского государственного университета Керов Валерий Всеволодович – к.и.н., доцент кафедры истории России Российского университета дружбы народов (г. Москва) Ким Светлана Владимировна – к.и.н., старший научный сотрудник Томского государственного университета Могильницкий Борис Георгиевич – д.и.н., профессор, заслуженный деятель науки РФ, заведующий кафедрой истории древнего мира и средних веков и методологии истории Томского государственного университета Мухин Олег Владимирович – к.и.н., доцент кафедры всеобщей истории Томского государственного педагогического университета Николаева Ирина Юрьевна – к.и.н., доцент кафедры истории древнего мира и средних веков и методологии истории Томского государственного университета Папушева Оксана Николаевна – аспирантка кафедры истории древнего мира и средних веков и методологии истории Томского государственного университета Рашковский Евгений Борисович – д.и.н., ведущий научный сотрудник ИМЭМО (г. Москва) Соболевский Алексей Владимирович – аспирант кафедры истории древнего мира и средних веков и методологии истории Томского государственного университета Троицкий Юрий Львович – к.и.н., доцент РГГУ (г. Москва) Чеканцева Зинаида Алексеевна – д.и.н., профессор, зав.

кафедрой всеобщей истории Новосибирского государственного педагогического университета Черниенко Денис Аркадьевич – к.и.н., доцент Удмуртского государственного университета (г. Ижевск)

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 ||
 
Похожие работы:

«МЕДИЦИНСКАЯ АКАДЕМИЯ ПОСЛЕДИПЛОМНОГО ОБРАЗОВАНИЯ В. В. Афанасьев, И. Ю. Лукьянова Особенности применения цитофлавина в современной клинической практике Санкт-Петербург 2010 Содержание ББК *** УДК *** Список сокращений.......................................... 4 Афанасьев В. В., Лукьянова И. Ю. Особенности применения ци тофлавина в современной клинической практике. — СПб., 2010. — 80 с. Введение.................................»

«В.В. Тахтеев ОЧЕРКИ О БОКОПЛАВАХ ОЗЕРА БАЙКАЛ (Систематика, сравнительная экология, эволюция) Тахтеев В.В. Монография Очерки о бокоплавах озера Байкал (систематика, сравнительная экология, эволюция) Редактор Л.Н. Яковенко Компьютерный набор и верстка Г.Ф.Перязева ИБ №1258. Гос. лизенция ЛР 040250 от 13.08.97г. Сдано в набор 12.05.2000г. Подписано в печать 11.05.2000г. Формат 60 х 84 1/16. Печать трафаретная. Бумага белая писчая. Уч.-изд. л. 12.5. Усл. печ. 12.6. Усл.кр.отт.12.7. Тираж 500 экз....»

«Е.И. Глинкин, Б.И. Герасимов Микропроцессорные средства Х = а 1 F a 2 b b 3 t F 4 a а b F 5 6 b 7 8 F 9 Y 10 0 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 ИЗДАТЕЛЬСТВО ТГТУ УДК 681. ББК 6Ф7. Г Рецензент Доктор технических наук, профессор Д.А. ДМИТРИЕВ Глинкин, Е.И. Г5 Микропроцессорные средства : монография / Е.И. Глинкин, Б.И. Герасимов. – Изд. 2-е, испр. – Тамбов : Изд-во Тамб. гос. техн. ун-та, 2007. – 144 с. – 400 экз. – ISBN 978-5Рассмотрены технология проектирования интегральных схем в комбинаторной, релейной и...»

«Е.А. Урецкий Ресурсосберегающие технологии в водном хозяйстве промышленных предприятий 1 г. Брест ББК 38.761.2 В 62 УДК.628.3(075.5). Р е ц е н з е н т ы:. Директор ЦИИКИВР д.т.н. М.Ю. Калинин., Директор РУП Брестский центр научно-технической информации и инноваций Государственного комитета по науке и технологиям РБ Мартынюк В.Н Под редакцией Зам. директора по научной работе Полесского аграрно-экологического института НАН Беларуси д.г.н. Волчека А.А Ресурсосберегающие технологии в водном...»

«АКАДЕМИЯ НАУК РЕСПУБЛИКИ ТАДЖИКИСТАН Г.Н. Петров, Х.М. Ахмедов Комплексное использование водно-энергетических ресурсов трансграничных рек Центральной Азии. Современное состояние, проблемы и пути решения Душанбе – 2011 г. ББК – 40.62+ 31.5 УДК: 621.209:631.6:626.8 П – 30. Г.Н.Петров, Х.М.Ахмедов. Комплексное использование водно-энергетических ресурсов трансграничных рек Центральной Азии. Современное состояние, проблемы и пути решения. – Душанбе: Дониш, 2011. – 234 с. В книге рассматриваются...»

«Р.И. Мельцер, С.М. Ошукова, И.У. Иванова НЕЙРОКОМПРЕССИОННЫЕ СИНДРОМЫ Петрозаводск 2002 ББК {_} {_} Рецензенты: доцент, к.м.н., заведующий курсом нервных Коробков М.Н. болезней Петрозаводского государственного университета главный нейрохирург МЗ РК, зав. Колмовский Б.Л. нейрохирургическим отделением Республиканской больницы МЗ РК, заслуженный врач РК Д 81 Нейрокомпрессионные синдромы: Монография / Р.И. Мельцер, С.М. Ошукова, И.У. Иванова; ПетрГУ. Петрозаводск, 2002. 134 с. ISBN 5-8021-0145-8...»

«Министерство образования и науки Украины ГОСУДАРСТВЕННОЕ ВЫСШЕЕ УЧЕБНОЕ ЗАВЕДЕНИЕ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ГОРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ Р.Н. ТЕРЕЩУК КРЕПЛЕНИЕ КАПИТАЛЬНЫХ НАКЛОННЫХ ВЫРАБОТОК АНКЕРНОЙ КРЕПЬЮ Монография Днепропетровск НГУ 2013 УДК 622.281.74 ББК 33.141 Т 35 Рекомендовано вченою радою Державного вищого навчального закладу Національний гірничий університет (протокол № 9 від 01 жовтня 2013). Рецензенти: Шашенко О.М. – д-р техн. наук, проф., завідувач кафедри будівництва і геомеханіки Державного вищого...»

«ТЕХНОГЕННЫЕ ПОВЕРХНОСТНЫЕ ОБРАЗОВАНИЯ ЗОНЫ СОЛЕОТВАЛОВ И АДАПТАЦИЯ К НИМ РАСТЕНИЙ Пермь, 2013 МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования ПЕРМСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ О.З. Ерёмченко, О.А. Четина, М.Г. Кусакина, И.Е. Шестаков ТЕХНОГЕННЫЕ ПОВЕРХНОСТНЫЕ ОБРАЗОВАНИЯ ЗОНЫ СОЛЕОТВАЛОВ И АДАПТАЦИЯ К НИМ РАСТЕНИЙ Монография УДК 631.4+502.211: ББК...»

«Федеральное государственное унитарное предприятие СТАВРОПОЛЬСКИЙ НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ИНСТИТУТ ГИДРОТЕХНИКИ И МЕЛИОРАЦИИ (ФГУП СТАВНИИГиМ) Открытое акционерное общество СЕВЕРО-КАВКАЗСКИЙ ИНСТИТУТ ПО ПРОЕКТИРОВАНИЮ ВОДОХОЗЯЙСТВЕННОГО И МЕЛИОРАТИВНОГО СТРОИТЕЛЬСТВА (ОАО СЕВКАВГИПРОВОДХОЗ) Б.П. Фокин, А.К. Носов СОВРЕМЕННЫЕ ПРОБЛЕМЫ ПРИМЕНЕНИЯ МНОГООПОРНЫХ ДОЖДЕВАЛЬНЫХ МАШИН Научное издание Пятигорск 2011 УДК 631.347.3 ББК 40.62 Б.П. Фокин, А.К. Носов Современные проблемы применения...»

«ИНСТИТУТ СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК ЦЕНТР СОЦИАЛЬНОЙ ДЕМОГРАФИИ И ЭКОНОМИЧЕСКОЙ СОЦИОЛОГИИ УНИВЕРСИТЕТ ТОЯМА ЦЕНТР ДАЛЬНЕВОСТОЧНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ Сергей Рязанцев, Норио Хорие МОДЕЛИРОВАНИЕ ПОТОКОВ ТРУДОВОЙ МИГРАЦИИ ИЗ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ В РОССИЮ Трудовая миграция в цифрах, фактах и лицах Москва-Тояма, 2010 1 УДК ББК Рязанцев С.В., Хорие Н. Трудовая миграция в лицах: Рабочие-мигранты из стран Центральной Азии в Москвоском регионе. – М.: Издательство Экономическое...»

«Российская академия наук Федеральное государственное бюджетное учреждение науки Институт истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока Дальневосточного отделения РАН ИСТОРИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ БЕЗОПАСНОСТИ РОССИЙСКОГО ДАЛЬНЕГО ВОСТОКА (вторая половина XX – начало XXI в.) В двух книгах Книга 1 ДАЛЬНЕВОСТОЧНАЯ ПОЛИТИКА: СТРАТЕГИИ СОЦИАЛЬНОПОЛИТИЧЕСКОЙ БЕЗОПАСНОСТИ И МЕХАНИЗМЫ РЕАЛИЗАЦИИ Владивосток 2014 1 УДК: 323 (09) + 314.7 (571.6) Исторические проблемы...»

«Центр проблемного анализа и государственноуправленческого проектирования А.В. Кашепов, С.С. Сулакшин, А.С. Малчинов Рынок труда: проблемы и решения Москва Научный эксперт 2008 УДК 331.5(470+571) ББК 65.240(2Рос) К 31 Кашепов А.В., Сулакшин С.С., Малчинов А.С. К 31 Рынок труда: проблемы и решения. Монография. — М.: Научный эксперт, 2008. — 232 с. ISBN 978-5-91290-023-5 В монографии представлены результаты исследования по актуальным проблемам рынка труда в Российской Федерации. Оценена...»

«Межрегиональные исследования в общественных науках Министерство образования и науки Российской Федерации ИНОЦЕНТР (Информация. Наука. Образование) Институт имени Кеннана Центра Вудро Вильсона (США) Корпорация Карнеги в Нью-Йорке (США) Фонд Джона Д. и Кэтрин Т. МакАртуров (США) Данное издание осуществлено в рамках программы Межрегиональные исследования в общественных науках, реализуемой совместно Министерством образования и науки РФ, ИНОЦЕНТРом (Информация. Наука. Образование) и Институтом имени...»

«ISSN 2075-6836 Фе дера льное гос уд арс твенное бюджетное у чреж дение науки ИнстИтут космИческИх ИсследованИй РоссИйской академИИ наук (ИкИ Ран) А. И. НАзАреНко МоделИровАНИе космического мусора серия механИка, упРавленИе И ИнфоРматИка Москва 2013 УДК 519.7 ISSN 2075-6839 Н19 Р е ц е н з е н т ы: д-р физ.-мат. наук, проф. механико-мат. ф-та МГУ имени М. В. Ломоносова А. Б. Киселев; д-р техн. наук, ведущий науч. сотр. Института астрономии РАН С. К. Татевян Назаренко А. И. Моделирование...»

«РОССИЙСКАЯ КРИМИНОЛОГИЧЕСКАЯ АССОЦИАЦИЯ МЕРКУРЬЕВ Виктор Викторович ЗАЩИТА ЖИЗНИ ЧЕЛОВЕКА И ЕГО БЕЗОПАСНОГО СУЩЕСТВОВАНИЯ Монография Москва 2006 УДК 343.228 ББК 67.628.101.5 М 52 Меркурьев, В.В. М 52 Защита жизни человека и его безопасного существования: моногр. / В.В. Меркурьев; Российская криминологическая ассоциация. – М., 2006. – 448 с. – ISBN УДК 343.228 ББК 67.628.101.5 Посвящена анализу института гражданской самозащиты, представленной в качестве целостной юридической системы, включающей...»

«Vinogradov_book.qxd 12.03.2008 22:02 Page 1 Одна из лучших книг по модернизации Китая в мировой синологии. Особенно привлекательно то обстоятельство, что автор рассматривает про цесс развития КНР в широком историческом и цивилизационном контексте В.Я. Портяков, доктор экономических наук, профессор, заместитель директора Института Дальнего Востока РАН Монография – первый опыт ответа на научный и интеллектуальный (а не политический) вызов краха коммунизма, чем принято считать пре кращение СССР...»

«ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КОМИТЕТ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИЙ ПО ВЫСШЕМУ ОБРАЗОВАНИЮ НИЖЕГОРОДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ Н. И. ЛОБАЧЕВСКОГО Е. А. МОЛЕВ БОСПОР В ПЕРИОД ЭЛЛИНИЗМА Монография Издательство Нижегородского университета Нижний Новгород 1994 ББК T3(0) 324.46. М 75. Рецензенты: доктор исторических наук, профессор Строгецкий В. М., доктор исторических наук Фролова Н. А. М 75. Молев Е. А. Боспор в период эллинизма: Монография.—Нижний Новгород: изд-ва ННГУ, 19Н 140 с. В книге исследуется...»

«МИНИСТЕРСТВО ПРИРОДНЫХ РЕСУРСОВ И ЭКОЛОГИИ ЗАБАЙКАЛЬСКОГО КРАЯ РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК Сибирское отделение Институт природных ресурсов, экологии и криологии МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Забайкальский государственный гуманитарно-педагогический университет им. Н.Г. Чернышевского О.В. Корсун, И.Е. Михеев, Н.С. Кочнева, О.Д. Чернова Реликтовая дубовая роща в Забайкалье Новосибирск 2012 УДК 502 ББК 28.088 К 69 Рецензенты: В.Ф. Задорожный, кандидат геогр. наук; В.П. Макаров,...»

«П.П.Гаряев ЛИНГВИСТИКОВолновой геном Теория и практика Институт Квантовой Генетики ББК 28.04 Г21 Гаряев, Петр. Г21 Лингвистико-волновой геном: теория и практика П.П.Гаряев; Институт квантовой генетики. — Киев, 2009 — 218 с. : ил. — Библиогр. ББК 28.04 Г21 © П. П. Гаряев, 2009 ISBN © В. Мерки, иллюстрация Отзывы на монографию П.П. Гаряева Лингвистико-волновой геном. Теория и практика Знаю П.П.Гаряева со студенческих времен, когда мы вместе учились на биофаке МГУ — он на кафедре молекулярной...»

«В.А. Слаев, А.Г. Чуновкина АТТЕСТАЦИЯ ПРОГРАММНОГО ОБЕСПЕЧЕНИЯ, ИСПОЛЬЗУЕМОГО В МЕТРОЛОГИИ: СПРАВОЧНАЯ КНИГА Под редакцией доктора технических наук, Заслуженного метролога РФ, профессора В.А. Слаева Санкт-Петербург Профессионал 2009 1 УДК 389 ББК 30.10 С47 Слаев В.А., Чуновкина А.Г. С47 Аттестация программного обеспечения, используемого в метрологии: Справочная книга / Под ред. В.А. Слаева. — СПб.: Профессионал, 2009. — 320 с.: ил. ISBN 978-5-91259-033-7 Монография состоит из трех разделов и...»






 
© 2013 www.diss.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Авторефераты, Диссертации, Монографии, Методички, учебные программы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.