WWW.DISS.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА
(Авторефераты, диссертации, методички, учебные программы, монографии)

 

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |

«МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЙ СИНТЕЗ: ПРОШЛОЕ, НАСТОЯЩЕЕ, ВОЗМОЖНЫЕ ПЕРСПЕКТИВЫ ИЗДАТЕЛЬСТВО ТОМСКОГО УНИВЕРСИТЕТА 2002 УДК 930.2 ББК 63 М 54 Методологический синтез: прошлое, настоящее, возможМ 54 ные ...»

-- [ Страница 4 ] --

Применить синергетику к познанию альтернативности исторического развития попытался также философ и культуролог М.С. Каган. Его статья "Синергетика и культурология" отличается глубокой методологической рефлексией. В ней автор критикует недостатки методологических установок позитивистского редукционизма, которыми руководствуются при использовании естественнонаучных концепций. Господствующие в наши дни представления состоят в том, что общими законами определенного класса являются те, которые действуют в простейших модификациях этих систем. Поэтому, желая понять более сложное как носителя инвариантных для сложного и простого качеств, приходится сводить сложное к простому, высшее к низшему. М.С. Каган утверждает, что при таком способе познания мы получим всего лишь знание того, что является основанием данной структуры, но не ею самой211.

М.С. Каган призывает избегать или, по крайней мере, осознавать опасность позитивистской редукции при перенесении на развитие общества и культуры установленного синергетикой фундаментального значения случайности для понимания нелинейности, бифуркаций и поливариантности путей развития в организационных и дезорганизационных процессах в природе212.

«Новой креативной или дестабилизирующей силой, порождающей неустойчивость системы» для общества М.С. Каган называет свободу. М.С. Каган не уточняет, каким образом «синергетическое исследование должно вводить свободу в систему своих координат»213. Создаётся впечатление, что в своём исследовании автор не следует собственным, безусловно, верным положениям относительно опасности позитивистской редукции.

Обращаясь к анализу внутренних движущих сил истории культуры, автор утверждает, что синергетический взгляд в отличие 210 Денбиг К. К вопросу об энтропии, беспорядке и дезорганизации // Знание-Сила. 1995. № 9. С. 44–51.

211 Каган М.С. Синергетика и культурология // Синергетика и методики науки. СПб., 1998. С. 207–208.

212 Там же. С. 209.

от традиционного представления историков позволяет рассмотреть историю культуры как нелинейное движение, открывшее возможность испытания разных путей перехода из исходного первобытного состояния в более высокое по уровню организации214. М.С. Каган считает, что в "бифуркационной ситуации" перехода от первобытности к цивилизации варианты развития не были равноценными, поскольку обладали разными динамическими "зарядами", разной потребностью и способностью к саморазвитию215. Культура скотоводов и их кочевой образ жизни не заключали в себе эволюционных, творческих сил. Мифологическое сознание приобретало здесь устойчивость, увековечивалось, и если взламывалось, то только извне, под воздействием цивилизационных процессов у соседних народов. Земледельческая культура оказалась более жизнеспособной, но не содержала потребности в активном творческом самосовершенствовании. Городская цивилизация греко-римского мира пала в результате нашествия извне. Однако сила аттрактора (линии притяжения) – научно-технической цивилизации Нового времени – была такова, что, преодолевая все преграды, которые феодализм и церковь ставили на пути формирования средневекового, а затем ренессансного города, он проложил свободный путь к наиболее динамичному типу движения культуры.

Ситуация с поливариантным развитием культуры повторилась при переходе разных стран к капитализму. Первый путь проложило западноевропейское Возрождение, второй – реформы Петра I в России, третий – Япония в конце XIX–XX вв. Ряд стран Востока и поныне пытается удержаться на добуржуазной стадии своей истории. Выход из этого состояния, утверждает М. С. Каган, неизбежен. Вместе с тем, отмечает автор, формы этого перехода будут, как и прежде, многообразными. Здесь М.С. Каган ограничивает сферу альтернативности только конкретноисторическими вариациями в рамках непреложного линейного социологического закона. Такая постановка проблемы показывает, что рассуждения автора, несмотря на терминологию синергетики, практически остаются в рамках марксистско-позитивистской парадигмы.

В методологическом плане можно отметить, что исторические примеры, которые приводит М.С. Каган, поясняют скорее использование идеи альтернативности с позиций компаративистики, то есть в сравнительно-историческом анализе, и почти не связаны с ролью выбора и свободы воли. Непонятно, например, кто являлся субъектом выбора при переходе к производящему хозяйству. Особенности этого перехода в различных регионах зависели от неподвластных воле человека экологических условий, сам переход длился десятки столетий и протекал часто независимыми путями в разных племенах. Вряд ли здесь уместным будет говорить о наличии выбора.

При наложении концепций смежных естественно-математических наук на историческое познание прослеживается тривиальный механический перенос терминологии из одной области в другую. Если мы назовем альтернативную ситуацию бифуркацией, случайность – флуктуацией, нестабильность общества – увеличением энтропии, стихийность во взаимодействии социальных групп – хаосом, прогресс – негаэнтропией, выход из кризиса – самоорганизацией системы, мы не станем вследствие этого лучше понимать и объяснять историческое прошлое. Нетрудно заметить, что М.С. Каган не менее полно мог изложить свой взгляд на развитие общества и без упоминания "бифуркаций". То же самое можно сказать и о статье Ю.М. Лотмана "Изъявление Господне, или Азартная игра". Свою концепцию "взрыва" в развитии культуры Ю.М. Лотман успешно раскрывает и без привлечения термина "флуктуация" в своей книге "Культура и взрыв". Здесь мы сталкиваемся с тем, что игнорируется принцип экономии для абстрактно-теоретических конструкций, названный «Бритвой Оккама»: не следует создавать новые понятия, избыточные по отношению к уже существующим понятиям; или в ином аспекте:

при конструировании интерпретации предпочтительно использовать минимальное количество независимых постулатов.

Конечно, сам по себе перенос терминов из одной исследовательской области в другую не несёт вреда развитию той или иной дисциплины, если, конечно, термины ясно и чётко артикулируются в новой для себя среде и не увеличивают неопределённости и без того весьма уязвимого в этом отношении языка гуманитарных наук.

Новым направлением стало использование историками теории динамического хаоса – одного из ответвлений синергетики. Согласно этой теории, понятие хаоса характеризует структуру систем, где элементы динамичны, но их поведение ни в малейшей степени не согласуется друг с другом216.

Л.И. Бородкин утверждает, что для историка изучение хаотической компоненты в исследуемом динамическом ряду может иметь принципиальное значение – в этом случае можно говорить о внутренней неустойчивости процесса, когда небольшие воздействия или случайные флуктуации способны привести к резкому изменению характера изучаемого процесса217.

Согласно открытиям, которые сделал в сер. 60-х гг. киевский математик Шарковский, хаос выступает как сверхсложная упорядоченность218.

Польский методолог Е. Топольский критиковал с дискурсивных позиций перенос терминов из теории хаоса в историческую науку, как не дающий ничего нового для понимания исторического прошлого219. В отечественной науке исторические исследования с использованием теории хаоса проводила группа учёных под руководством Л.И. Бородкина.

Анализирую критику Е. Топольского, Л.И. Бородкин противопоставляет его аргументам прикладной аспект теории хаоса: алгоритмы выявления наличия хаотических режимов в эмпирических рядах220.

Сачков Ю.В. Вероятностная революция в науке (Вероятность, случайность, независимость, иерархия). М., 1999. С. 25–26.

217 Бородкин Л.И. История, альтернативность и теория хаоса: Материалы “Круглого стола” «История в сослагательном наклонении?» // Одиссей.

Человек в истории. 2000. М., 2000. С. 24.

218 Левкович-Маслюк Л. На кромке хАоса и хаОса // Компьютерра. 1998. № 47.

219 Топольский Е. Дискуссии о применении теории хаоса к истории // Исторические записки. 2 (120). М., 1999.

220 Бородкин Л.И. История и хаос: модели синергетики в дискуссиях историков // Историческое знание и интеллектуальная культура. Материалы научной конференции. Москва, 4–6 декабря 2001 г. М., 2001. Ч. 1. С. 28.

Группа учёных (А.Ю. Андреев, Л.И. Бородкин, М.И.

Левандовский) провела исследование динамики стачечного движения в России 1895–1913 гг. В динамический ряд включались помесячные данные о количестве стачек в России. Для этого ряда вычислялся так называемый показатель Ляпунова: если он принимает положительное значение, значит, система вошла в состояние хаоса. В частности, было обнаружено, что система вошла в состояние хаоса ещё до событий Кровавого воскресенья 1905 года221.

Вряд ли любую модель, применимую для физических процессов, можно использовать и для социальных. Любой числовой ряд можно подвергнуть преобразованиям с помощью бесконечного количества математических моделей, поэтому каждый раз нужны особые аргументы, что используемая модель может иметь отношение не только к числовому ряду, но и к реальным процессам, которые описывает данный числовой ряд.

Если таких аргументов не приведено, то результаты исследования представляются весьма сомнительными. У тех, кто сталкивается с прикладным использованием математики, иногда возникает иллюзия, что любые преобразования над числами обязательно будут иметь интерпретируемый в контексте предмета исследования смысл. Между тем этот смысл вполне может отсутствовать. Следует также отметить, что невозможно проверить, действительно ли описываемые исторические процессы поддаются воздействию флуктуаций, а значит, и нельзя доказать, что модель содержит сведения об изучаемом процессе (в данном случае о стачках в России). Более того, возникает вопрос:

если не указывать конкретно-событийное содержание флуктуаций, то стоит ли вообще говорить о том, могут повлиять флуктуации или нет.

В связи с некорректным использованием концепций синергетики стоит привести предупреждения одного из создателей теории информации К. Шеннона, которые он изложил в своей статье «Бандвагон» ещё в 1956 г. Это будет 221 Andreev A., Borodkin L., Levandovski M. Using Methods of Non-linear Dynamics in Historical Social Research: Application of the Analysis of the Worcer’s Movement in Pre-Revolutionary Russia // Historical Social Research, 1997. Vol. 22.

№ 3/4.

уместным, поскольку кибернетика, теория систем и синергетика имеют одни и те же концептуальные основания.

Слово «bandwagon» состоит из двух частей: «band» (оркестр, джаз) и «wagon» (повозка, карета) – и связано с существовавшим обычаем, по которому победивший на выборах кандидат проезжал по городу в открытой машине с джазом. К. Шеннон писал: «За последние несколько лет теория информации превратилась в своего рода бандвагон от науки. … В результате моды значение теории информации было, возможно, преувеличено и раздуто до пределов, превышающих её реальные достижения … Очень редко удаётся открыть одновременно несколько тайн природы одним и тем же ключом … в сложившуюся ситуацию необходимо внести ноту умеренности … основу теории информации составляет одна из ветвей математики, то есть строго дедуктивная система. Поэтому глубокое понимание математической стороны теории информации и её практических приложений является обязательным условием использования теории информации в других областях науки… Поиск путей применения теории информации в других областях не сводится к тривиальному переносу терминов из одной области в другую. Этот поиск должен осуществляться в длительном процессе выдвижения новых гипотез и их экспериментальной проверки»222.

Предупреждения К. Шеннона особенно актуальны для современной науки, когда «флуктуации» и «бифуркации» у всех на устах, особенно у представителей социальных наук в связи с альтернативностью развития. Мода на синергетику в интеллектуальном сообществе может привести к тому, что её потенции для гуманитарных наук останутся нереализованными и «заболтанными», утонут в море некомпетентности. Так же, как это произошло в своё время с надеждами на кибернетику. Заметим при этом, что не отрефлексированное в методологическом отношении нагромождение математических формул в гуманитарном исследовании – это, по сути, тоже форма «забалтывания».

222 Шеннон К. Статьи по теории информации и кибернетике. М., 1963. С.

667–668.

Разумеется, проведённая здесь критика вовсе не подразумевает полного отсутствия продуктивности в использовании концепций синергетики в историческом познании на современном этапе развития междисциплинарных подходов. Плодотворность таких подходов заключается, на наш взгляд, в перенесении историописания из естественной для него дискурсивной среды в иную среду, что позволяет снять автоматизм восприятия изучаемых фактов, дистанцироваться от предмета исследования, усилить эвристичность, по-новому увидев привычные явления.

Альтернативность развития в историческом прошлом часто связывают с созданием контрфактических моделей несостоявшейся истории. Стоит ли обращаться к несостоявшейся истории, если ещё не в полной мере изучена состоявшаяся? В ответе на этот вопрос каждый может найти аргументы и за, и против. Это вопрос скорее о личностно-профессиональных предпочтениях, нежели об истине. Мы будем придерживаться позиции, что обращаться к несостоявшейся истории преждевременно и нерационально, если не в полной мере изучена состоявшаяся история. Изучение альтернативности исторического развития в пределах состоявшейся истории подразумевает поиск ответов на вопрос, "могли ли события пойти иначе?", а не описание того, что могло бы быть, если бы события пошли иначе. Такой поиск означает изучение исторических вероятностей.

Говоря о вероятности, нельзя не затронуть теорию вероятности, а значит, и проблему использования математических методов в исторических исследованиях. Обратимся здесь к мнению М. Блока, он писал: «Мы не можем избавиться от наших трудностей, переложив их на плечи математиков. Но, так как их наука находится в некотором роде на пределе, не достижимом для нашей логики, мы можем хотя бы просить её, чтобы она со своих высот помогала нам точнее анализировать наши рассуждения и вернее их направлять» 223.

Заметим, что для математической теории вероятности вопрос о том, как именно были определены вероятности основных исходных событий, не играет роли, в то время как для историка это – решающий вопрос. Содержание теории вероятности составляет совокупность правил, позволяющих по основным вероятностям находить вероятности других событий, зависящих от основных, подобно тому, как предмет геометрии состоит из ряда правил, позволяющих вычислять некоторые расстояния, углы, площади и т.д. по другим, исходным расстояниям или углам, предполагающимся известными. Поэтому здесь речь пойдёт об использовании концепций вероятностной логики, а не аксиом и методов математической теории вероятности. Основанием для такого обращения к иной дисциплине послужило следующее предположение: доказывая, что одно событие было более возможно, чем другое, или, что определённое событие стало невозможным или неизбежным, историк неявно, иногда неосознанно использует процедуры некоей вероятностной логики. Эти процедуры можно сделать явными с целью усовершенствовать их, либо доказать их неправомерность применительно к изучению истории.

Вкладывание того или иного содержания в каждое из понятий триады «количество – событие – неопределённость» порождает различные понимания вероятности.

Источник возникновения частотной или статистической вероятности – реальный (и только реальный) эксперимент, частоты исходов которого обладают статистической устойчивостью. Основным признаком существования статистической вероятности какого-либо события в тех или иных условиях является следующий факт: при многократном воспроизведении указанных условий частота осуществления данного события (то есть отношение числа случаев, в которых событие наступило, к общему числу всех наблюдений) обладает известной устойчивостью, то есть имеет тенденцию группироваться около некоторого определенного числа р, лишь в крайне редких случаях отклоняясь от него сколько-нибудь значительно. Это число р и принимают в таком случае за численное значение вероятности: оно характеризует «степень возможности» события.

По своим исходным посылкам концепция частотной вероятности может пересекаться с пониманием феномена повторяемости в истории. И.И. Минц писал по этому поводу: «В работах зарубежных историков часто повторяется такая мысль:

историк не может, как, например, химик, воспроизвести, экспериментально повторить тот или иной изучаемый им процесс, а раз так, то он не в силах выявить и исследовать объективные закономерности. … Повторяемость в истории проявляется иначе, чем в естествознании … Повторяемость в истории проявляется, прежде всего, в том, что процессы, происходящие в одной стране, повторяют и подтверждают то, что происходит в другой стране»224.

Использовать частоту повторяемости однотипных исторических событий в разных регионах и социальных системах при вычислении вероятности исторического события мы будем иметь основания, если примем постулат о том, что человечество – это единая система. В этом и только в этом случае корректно будет рассматривать повторение в историческом прошлом как одинаковые «исходы» для разных «испытаний» с одним и тем же объектом. Если же мы примем положение, что каждая цивилизация или этнос – это независимые системы, имеющие свои особые закономерности развития, то о повторяемости в истории можно будет говорить только как о цикличности в пределах одной цивилизации, этноса или государства.

Если при вычислении вероятности исторического события брать в расчёт частоту повторяемости в прошлом событий данного типа в других странах (или в этой же стране), то первое событие из ряда должно иметь вероятность, равную единице (то есть событие будет неизбежным), так как количество всех «испытаний» и «исходов» равно единице (то есть этому же событию). Очевидно, что такой результат будет бессмысленным.

Поэтому в расчёт следует брать все известные повторения какоголибо однотипного события, в том числе и те, которые произойдут в будущем по отношению к историческому событию, вероятность которого вычисляется. Таким образом, историческая вероятность, 224 Минц И.И. О методологических вопросах исторической науки // Вопросы истории. 1964. № 3. С. 34.

вычисленная на основе повторяемости, будет представлять собой отношение количества исторических ситуаций, в которых интересующее нас событие реализовалось, к количеству всех известных подобных исторических ситуаций. Однако здесь встаёт иная проблема – проблема принципиальной неповторимости и индивидуальности исторических событий.

При рассмотрении повторяемости в истории следует учитывать, что в социальном познании практически невозможно использовать строгую аналогию, которая требует точного совпадения сравниваемых признаков и независимости признаков от специфики сравниваемых объектов. Поэтому историку в поиске аналогичных исторических альтернатив приходится ограничиваться нестрогой аналогией225.

Частотное понимание исторической вероятности связано с дилеммой "история учит" – "история не учит". Можно предположить, что увеличение количества повторений неудачных решений до определённого предела (у каждого человека или группы этот предел свой) ведёт к осознанному отказу от их повторения. Без этого не мыслимо развитие общества. Поэтому возможна нелинейность зависимости увеличения во времени количества одинаковых исходов аналогичных исторической ситуаций в прошлом и вероятности повторения такого же исхода в следующей аналогичной альтернативной исторической ситуации. Нам не всегда дано предвидеть, сколько повторений ошибок должно произойти, прежде чем удастся усвоить уроки истории. Зато такая постановка проблемы даёт историку дополнительный повод и стимул изучения того, как и почему те или иные субъекты исторического выбора учитывали опыт исторического прошлого.

Англо-американские неопозитивисты в понимании исторического познания исходили из того, что логика исторического объяснения выводится из логики статистического понимания вероятности. У. Дрей систематизировал подходы 225 Принципы нестрогой аналогии см.: Ивлев Ю.В. Логика: Учебник. М., 1992. С. 132–133.

англо-американских авторов к пониманию логики объяснения исторических событий. Он выделил шесть направлений226.

Наиболее скептическое направление обосновывали П.

Гардинер и И. Бёрлин. Оба автора связывали затруднения, возникающие при дедуктивном построении объяснения, с тем фактом, что язык исторической науки не является техническим, подобно специализированному языку современной физики или психологии, а представляет собой повествование обычным языком227.

К. Гемпель придерживался более оптимистичных воззрений.

Он, отталкиваясь от концепций индуктивной вероятности Р.

Карнапа, Дж. Кейнса, обосновывал использование в историческом познании так называемых охватывающих законов, указывая, что в сложных условиях F некоторое событие или «эффект» G будет иметь место со статистической вероятностью, то есть с относительной частотой g. Если вероятность близка к 1, то можно использовать «охватывающий закон», то есть объяснять и предсказывать возникновения G в случае реализации F.

К. Гемпель отмечает при этом, что с помощью «охватывающих законов» можно было бы объяснить лишь некоторую характеристику исторического события, объединяющую это событие с типически подобными ему событиями228.

В чём различие статистической и индуктивной вероятности?

Наиболее последовательно концепции статистической вероятности придерживался немецкий математик Р. Мизес. Он вероятность определял как предел, к которому стремится частота осуществления события при неограниченном увеличении длины серии проводимых наблюдений. Он отрицал вообще всякую возможность применения исчисления вероятностей к логике, считая, что единственным объектом теории вероятностей являются массовые случайные события229. Однако существуют и 226 Дрей У. Ещё раз к вопросу об объяснении действий людей в исторической науке // Философия и методология истории. М., 1977. С. 37–71.

227 Дрей У. Указ. соч. С. 51.

228 Гемпель К. Мотивы и охватывающие законы в историческом объяснении // Философия и методология истории. М., 1977. С.73.

229 Пятницын Б.Н. Философские проблемы вероятностных и статистических методов. М., 1976. С. 307–309.

иные подходы. К. Поппер, работавший совместно с Карнапом в 30-х гг., называл индуктивную вероятность гипотез или степень их доказательности степенью подтверждаемости230.

М. Скрайвен обосновал иной, нежели К. Гемпель, подход к использованию индуктивной вероятности в историческом объяснении. В своих рассуждениях он отталкивается от того, что статистический закон – это положение общего характера, утверждающее связь не всех случаев, но лишь некоторой их части. М. Скрайвен утверждал, что статистические законы, не показывая необходимости возникновения объясняемого события, не могут объяснить и того, почему произошло именно это событие, а не какое-либо иное. Он предлагает использовать в историческом объяснении «нормативные законы» или «трюизмы», которые позволяют дедуцировать с логической (а не статистической) необходимостью возникновение объясняемого явления при условии, что мы не сталкиваемся с какими-либо необычными обстоятельствами. Например, объясняя, почему Вильгельм Завоеватель не вторгся в Шотландию, тем, что ему не нужны были новые земли, мы осознанно или неосознанно используем «нормативный закон»: «государи обычно не вторгаются на соседние земли, если они удовлетворены тем, что они имеют» 231.

К идеям концепции М. Скрайвена близки идеи английского структуралиста и сторонника сциентизма П. Мюнца. Он предложил ввести в историческую науку понятие "Singebild". В его определении "Singebild" – это «один факт плюс другой факт и плюс общий закон, объединяющий взаимодействие этих фактов.

Общий закон систематизирует два изолированных факта в таком единстве, которое мы и можем постичь232. Примером «общего закона» может служить суждение типа: «Победоносная война усиливает правительство и ослабляет оппозицию, тогда как поражение усиливает оппозицию и ослабляет правительство».

Поппер К. Мир предрасположенностей. Две точки зрения на причинность // Философия и человек. М., 1993. Ч. II. С. 140.

231 Дрей У. Указ. соч. С. 54–57.

232 Munz P. The Spares of Time: a New Look at the Philosophy of History.

Middletown, Conn, 1977. P. 44.

Главными недостатками разного рода «нормативных», «обобщающих» и «охватывающих» законов являются, во-первых, их априорность, во-вторых, то, что они конкретно-исторически не определены ни хронологически, ни территориально.

Использование индуктивно-статистических закономерностей предполагает возможность неограниченного увеличения длины ряда повторяющихся исходов, в то время как повторяемость типически схожих исторических явлений и событий имеет ограниченные эпохальные рамки и хронологически фиксирована.

Американский математик Г. Рейхенбах предложил путь оценки достаточности длины ряда повторений.

Распространение Рейхенбахом частотной концепции вероятности на логику и заключалось в том, что он попытался дать статистический метод вероятностной оценки гипотез. Этот метод состоит в следующем. Если мы выдвигаем гипотезу о выпадении пятёрки, то примерно в 1/6 всех случаев она оказывается истинной. Таким образом, наша гипотеза образует некоторую последовательность высказываний, каждый элемент которой – ложное или истинное высказывание. Относительная частота истинных высказываний и является вероятностью данной гипотезы. Таким образом, индуктивная вероятность возникает при рассмотрении суждений как количественная оценка правильности заключения при условии правильности посылок233.

Попытку предоставить в наше распоряжение вероятностноиндуктивный тип объяснения исторических явлений предприняли профессора Н. Решер, Г. Джойт и О. Хельмер. Они утверждали, то в процессе исследования историк формулирует не общие законы, а ограниченные пространственно-временными пределами обобщения. Принятие универсальных законов вынудило бы историка делать необоснованные утверждения относительно малоисследованных областей исторического пространства и времени, поэтому более корректны ограниченные обобщения в рамках определённого исторического периода234.

Пятницын Б.Н. Указ. соч. С. 310–312.

Профессора Райл и Страусон ещё более сужают сферу допустимости исторических обобщений на основе повторяемости событий. Согласно их подходу, историческое объяснение имеет лишь «законосообразную форму» и должно относиться к кругу предрасположенностям и мотивам поведения исторической личности или конкретной социальной группы в рамках одного поколения. «Историк должен знать своего героя, что весьма отличается от знания банальностей о человеке вообще»235. Таким образом, согласно данной концепции наиболее адекватным обобщением будет такое, которое учитывает повторения только в поведении конкретных исторических деятелей. Впрочем, судьба и личность – это сложные открытые системы, обладающие при этом свободой воли, в силу чего здесь также возможна непредсказуемость. Поэтому изолированное исследование повторяемости внутри одной судьбы и поведения одной конкретной исторической личности далеко не всегда способно дать однозначные объяснения и предсказания.

При частотном подходе вероятность исторического события постоянна и зависит только от длины ряда повторяющихся событий, в который историк включил событие, вероятность которого его интересует. В частотном и индуктивном подходах к вероятности не предусматривается изменение величины вероятности одного и того же события во времени. Начиная с момента, когда историческое событие стало возможным, и до момента, когда событие произошло и стало действительным, вероятность его будет изменяться в зависимости от изменившихся исторических условий.

Особенностью изменения во времени вероятности исторической возможности часто является её нелинейный характер. Иногда, чем больше вероятность события в начале альтернативной ситуации, тем меньше она может быть в конце и наоборот. Этот парадокс заметил Г.В. Плеханов. В своей статье «К вопросу о роли личности в истории» он описывал социальнопсихологический эффект, при котором усиление одних общественных движений стимулирует активность и усиление противостоящих общественных движений, и даже осознание неизбежности поражения в борьбе может породить «энергию отчаяния» и отвратить неизбежность236.

Такое положение вещей обусловлено спецификой исторической вероятности. Субъекты исторического действия сами оценивают шансы достижения своих целей. С этой точки зрения начало и завершение альтернативной исторической ситуации, то есть период от появления возможного варианта развития событий до реализации или исчезновения варианта, допустимо сравнить с началом и исходом испытания, когда объект, над которым производится испытание, одновременно является "прибором", измеряющим вероятность альтернативных исходов собственных превращений.

В классической или элементарной вероятности неопределённость порождается экспериментом (в том числе мысленным), имеющим конечное число несовместимых равновозможных исходов. Следовательно событие заключается в осуществлении какого-либо из определённой группы исходов (называемых благоприятствующими событию). Величина вероятности вычисляется как отношения благоприятствующих исходов ко всем равновозможным при одинаковых условиях исходам.

В историческом исследовании благоприятствующие исходы можно интерпретировать как факторы, способствующие какомулибо историческому событию. Равновозможные исходы допустимо интерпретировать как нейтральные события, которые могут и способствовать, и препятствовать реализации исторической возможности, в зависимости от взаимодействия с благоприятствующими и препятствующими субъективными и объективными факторами. Историку стоит брать в расчёт, повидимому, только благоприятствующие и препятствующие факторы, так как все нейтральные факторы учитывать невозможно. Тогда формулу определения исторической вероятности допустимо представить в виде отношения количества или силы влияния благоприятствующих факторов к сумме благоприятствующих и препятствующих факторов. При этом Плеханов Г.В. Избранные философские произведения. Т.II. С. 309–310.

необходимо принять условие, что количество препятствующих факторов никогда не будет равным нулю. Данное условие соответствует требованиям и математической корректности, и исторической достоверности.

Различные факторы, влияющие на одно и то же историческое событие, неравнозначны по своему влиянию. Это нарушение корректности измерения вероятности частично можно уменьшить, используя принцип, который Лейбниц положил в основу своей вероятностной логики, а именно: «равно принимать в расчёт равноценные предложения». Этот принцип впоследствии получил название принципа индифферентности и долгое время был основным принципом вероятностной логики. В отношении исторической вероятности использование принципа индифферентности будет означать раздельный учёт событий с разным количеством участников (точнее с разнопорядковым количеством – несколько человек, несколько десятков человек, несколько сотен и т.д.), деятелей с разной степенью активности или влиятельности, мотивов с разной степенью важности и т.д.

При установлении того, благоприятствуют или препятствуют одни исторические события осуществлению других, а также при установлении силы влияния одного события на другое, неизбежно встаёт проблема ценностного измерения событий.

По мнению таких мыслителей, как Г. Риккерт, М. Вебер, А. Штерн, Т. Лессинг, ценностная ориентация решающим образом сказывается в осуществлении исходного акта исторического познания – определении существенности и важности фактов. Так, Г. Риккерт считал, что события не обладают такими объективными свойствами, которые бы делали их существенными или несущественными. И только в процессе «выкраивания» явлений в соответствии с пунктирами их оценивания историком они обретают меру своей существенности и значимости237. М. Вебер призывал очистить социальное знание от оценочных суждений, однако при этом постулировал неизбежность оценок в отборе фактов. Всё, что остаётся исследователю, оказавшемуся перед дилеммами подобного рода, – это сохранять мужество «гносеологического оптимизма» даже в Риккерт Г. Философия истории. СПб., 1908. С. 53–54.

условиях отрефлексированной беспредпосылочности такого оптимизма.

Ценностное измерение исторических событий опосредуется полнотой информации о них, правдоподобностью и убедительностью объяснения влияния каких-либо условий на изучаемую историческую возможность. Степень уверенности субъекта в осуществлении события характеризует субъективная вероятность. Уже у Лейбница имеется достаточно чёткое определение вероятности или правдоподобности как меры нашего знания. Здесь вероятность выступает как мера субъективной уверенности, определяемой имеющейся в распоряжении данного человека информацией (или, наоборот, отсутствием сведений о каких-то обстоятельствах, существенно влияющих на наступление или ненаступление данного события), а также психологическими особенностями человека, играющими важную роль при оценке им степени правдоподобия того или иного события.

Находя лакуны в описании прошлого, не позволяющие построить математическую модель процессов, можно создать своеобразную карту плотности известной информации для пространственно-временных точек и причинно-следственных цепочек исторического прошлого. Направлять усилия историков следовало бы туда, где информационная плотность минимальна.

Такая стратегия приоритетов в исторических исследованиях актуальна в ситуации современного информационного кризиса, когда в гуманитарных науках нарастает неконтролируемый лавинообразный поток дублирующейся, компилятивной информации.

Если классическая и частотная вероятность представляет собой определённое число, то об индуктивных и субъективных вероятностях говорят только на уровне «больше – меньше». Здесь имеется аналогия с числовыми и порядковыми шкалами в теории измерений.

Существуют различные мнения по ряду вопросов вероятностной логики, в частности, такому важнейшему вопросу, как возможность приписывать высказываниям точные числовые значения. Д. Пойпа, например, считает, что такое приписывание принципиально невозможно. По его мнению, мы можем говорить лишь о большей или меньшей вероятности гипотезы в сравнении с другим, но не о точном числовом значении этой вероятности. С помощью исчисления вероятностей можно выяснить лишь направление вероятности вывода, то есть её уменьшение или увеличение238.

Американский математик азербайджанского происхождения Лотфи Заде в 60-е гг. ввёл отличное от вероятности понятие для количественной характеристики неопределённости, а именно нечёткость (или размытость). Он использовал понятие лингвистической переменной. Лингвистической мы называем переменную, значениями которой являются слова или предложения естественного или искусственного языка. Например, возраст – лингвистическая переменная, если она принимает лингвистические, а не числовые значения, то есть значения (молодой, немолодой, очень молодой, вполне молодой, старый, не очень старый, и т.п.), а не 20 лет, 21 год, 30 лет… и т.д. Важная область приложения понятия лингвистической переменной – теория вероятностей. Если вероятность рассматривать как лингвистическую переменную, то её терм «множество» мог бы иметь следующий вид: Т(Вероятность) = (невероятно + маловероятно + более или менее вероятно + весьма вероятно + очень вероятно…)240. Терм «вероятность»

синонимичен, по Л. Заде, терму «правдоподобно»241. Допустив использование лингвистических значений вероятности, мы получаем возможность ответить на вопрос: «какова вероятность того, что ровно через неделю будет тёплый день?» следующим образом: «весьма высокая», вместо, например, «0,8».

Лингвистический ответ более реалистичен, принимая во внимание, во-первых, тёплый день – нечёткое событие, и, вовторых, что мы ещё недостаточно понимаем динамику погоды и не можем делать определённых выводов о значениях вероятностей подобных событий242. Приближённые рассуждения Пойпа Д. Математика и правдоподбные суждения. М., 1957. Т. 1–2.

Заде Л.А. Понятие лингвистической переменной и его применение к принятию приближённых решений. М., 1976. C. 7.

240 Там же. С. 115.

241 Там же. С. 18.

242 Там же. С. 90.

неизбежны в не поддающихся количественному описанию ситуациях.

Данные положения применимы и к социальным явлениям, динамику которых мы также недостаточно понимаем и отражение которых нашим сознанием имеет также нечёткую или размытую природу. В теории вероятностей событие должно чётко и полностью описываться на формальном языке, между тем как конкретно-историческое событие может быть описано только как множество мелких событий, нечёткое (по точности хронологических границ) и размытое (по однозначности принадлежности микрособытий к макрособытию).

Попытка подсчитать количественное значение вероятности социального (или исторического) события была бы, по меньшей мере, некорректной. Желание устанавливать вероятность исторического события или вообще проводить какие-либо вычисления по данным об историческом прошлом не должно означать стремление писать историю на формальном языке математики. Математическая обработка исторической информации и результаты этой обработки могут и должны описываться на естественном литературном, но строго структурированном языке.

Из проведённого анализа проблемы изучения исторической вероятности можно сделать следующие выводы:

Цель построения формулы исторической вероятности для каждого конкретного исторического события (процесса или явления) состоит в том, чтобы построить такие структуры нарратива и найти такие основания для систематизации исторических фактов, которые приблизились бы к наиболее адекватному отражению динамики и взаимосвязей исторических событий. Вероятностный подход к историческому прошлому является не только методом познания, но и методом организации изложения материала.

Нарратив, сконструированный в процессе поиска формулы вероятности для каждого конретно-исторического события, может состоять из следующих компонентов: a) установление доли исключений из ряда повторяющихся реализаций типически похожих исторических возможностей; б) описание соотношения достоверно известной и неизвестной или невосстановимой информации об условиях и факторах, определивших историческую возможность; в) описание соотношения благоприятствующих и неблагоприятствующих осуществлению возможности факторов различного вида и масштаба.

Для изучения одной и той же альтернативной ситуации следует использовать и частотное понимание вероятности, и логику классического понимания вероятности, и логику индуктивной вероятности. Частотную, индуктивную и субъективную вероятности можно интерпретировать как информацию о неких неизвестных и невыявляемых факторах, влияющих на осуществление исторической возможности.

Уменьшение доли исключений из ряда повторяющихся исходов похожих альтернативных ситуаций, уменьшение доли неизвестной и невосстановимой информации, увеличение доли благоприятствующих факторов повышает вероятность реализации исторической возможности.

Выводы, сделанные при поиске синтеза концепций вероятности в историческом исследовании, ценны тем, что их можно использовать для разработки эмпирического метода измерения исторической вероятности.

Допущения, принятые в предлагаемой ниже методике, базируются не на математической логике, а на обыденной логике (здравом смысле): чем больше благоприятствующих факторов и меньше препятствующих, тем вероятнее событие. Этой логикой осознанно или неосознанно руководствуется каждый историк.

Принципы предлагаемой методики состоят во включении элементов математической логики в обыденную логику. Такое включение продиктовано следующими соображениями. Если в повседневной жизни мы имеем дело с непрерывно меняющимся потоком информации о событиях и с возможностью влиять на события, то от исторического прошлого сохранилась уже неизменяемая статичная информацию о событиях, на которые мы уже не сможем повлиять. Поэтому мы можем формализовать данную информацию и производить над ней логические операции, не опасаясь, что внешние силы нарушат логику этих операций.

Для вычисления математической вероятности каких-либо элементарных событий базовым является принцип, что вероятность вычисляется при равности всех прочих неучитываемых условий данных событий. Для исторических событий мы заведомо предполагаем, что условия реализации разных возможностей скорее всего нельзя считать равными.

Аналогом принципа «при прочих равных условиях» для нашей методики предлагается считать принцип: «вероятность устанавливается при данном объёме известной информации».

Основой для такого принципа послужило то, что мы не можем предугадать, приведёт ли открытие новых источников или применение новых методов анализа источников к увеличению количества известных благоприятствующих исторической альтернативе факторов или, напротив, к увеличению количества известных препятствующих факторов.

Сразу оговоримся, что вычисление вероятности в предлагаемой методике не столько цель, сколько средство построения систематизированной картины исторической ситуации.

На первом этапе построения вероятностной картины исторической ситуации предлагается использовать классическую или элементарную концепция вероятности. Прежде всего, необходимо установить конкретно-историческое содержание и количество событий, благоприятствовавших, и событий, препятствовавших осуществлению какой-либо исторической альтернативы. Соотношение благоприятствовавших и препятствовавших факторов сравнивается отдельно для разных уровней исторической масштабности. Историческую масштабность предлагается измерять в количестве участников событий. Введём следующий порядок уровней исторической масштабности: 1) 10 чел.; 2) 10–100 чел.; 3) 100–1000 чел.;

4) 1000–10 тыс. чел.; 5) 10 тыс. – 100 тыс. чел.; 6) 100 тыс. – 1 млн чел.; 7) 1 млн чел.

Границы между уровнями должны быть размыты. В каждом конкретном спорном случае, при решении, к какому уровню отнести то или иное событие, по-видимому, стоит учитывать размеры влияния на все остальные события.

Важно подчеркнуть, что присвоение событию статуса исторического или неисторического зависит не от его масштабности, а только от того, включено ли это событие в деятельность и духовный мир человека.

Для каждого уровня исторической масштабности вычисляется вероятность осуществления исторической альтернативы, в случае решающего влияния на это осуществление событий именно данной масштабности. Вероятность вычисляется как отношение суммы благоприятствующих факторов к сумме всех учитываемых факторов. По соображениям корректности нулю может быть равно только одновременно и количество благоприятствующих, и количество препятствующих факторов, но не одно из них в отдельности. Произведение вероятностей для всех уровней исторической масштабности означает вероятность того, что все перечисленные события могли бы совместно произвести решающее влияние на реализацию исторической альтернативы.

Эта вероятность будет мала, так как главное решающее влияние, делающее альтернативу либо неизбежной, либо невозможной, оказывают, скорее всего, события какого-то одного уровня исторической масштабности.

Сравнение всех полученных вероятностей даст информацию об общей вероятности осуществления исторической возможности. Чем больше вероятностей, близких к единице, тем больше общая вероятность осуществления исторической возможности.

В обобщённом виде изложенные принципы представлены в табл. 1. Конечно, вся информация вряд ли поместиться в одной таблице. Таблица в данном случае – это не более, чем форма компактного представления. Заполнение такой таблицы может дать эффект понимания через описание. Цель такой систематизации исторических данных, помимо измерения исторической вероятности, – создание нового образа исторического прошлого, более насыщенного представлениями о взаимодействиях событий и менее перегруженного литературнопублицистическими лексическими формами, не имеющими непосредственного отношения к реконструкции образа события.

В этой эпистемологической задаче здесь вовсе не усматривается и не подразумевается одна из сверхзадач исторической науки, а всего лишь приём, продуктивный в рамках исследования исторической вероятности. Количество событий, вероятность которых можно вычислять в каждой исторической ситуации, не ограничено. Методику можно использовать как для установления вероятности события, которое уже заведомо произошло в прошлом, так и для проверки и доказательства невозможности осуществления какой-либо исторической альтернативы.

Поскольку точность вычисленных значений вероятности в данном случае не несёт в себе никакой исторической информации, нам важен только числовой интервал. Интервалам мы будем присваивать лингвистические значения. Предлагается учитывать следующие интервалы значений и соответствующие им наименования: 0,1 – почти невозможно; 0,1–0,2 – очень маловероятно; 0,2–0,4 – маловероятно; 0,4–0,6 – вполне вероятно;

0,6–0,8 – весьма вероятно; 0,8–0,9 – очень высоковероятно; 0,9 – почти неизбежно.

В случае числовых пограничных значений можно называть оба соседних лингвистических значения. Например, если вычисленная вероятность равна «0,6», то можно считать, что осуществление исторической возможности вполне вероятно или весьма вероятно.

При таком подходе к описанию и объяснению исторических ситуаций способ задавать вопрос «могло ли быть иначе?»

сливается и отождествляется с ответом на этот вопрос, так как до конца сформулировав вопрос (заполнив таблицу), мы автоматически получаем ответ. Предлагаемый путь заставит историка «раскрыть все карты» своих неявных, подразумеваемых аргументов и предположений, сделать более точными механизмы исторической верификации и фальсификации.

Понятие «историческая ситуация» на каждом уровне исторической масштабности можно уподобить понятию «испытание» в теории вероятности (например, испытанием может быть подбрасывание монетки). Каждое испытание может закончиться одним и только одним исходом (элементарным событием), например «монетка упала на орла». Отличие исторической вероятности от чисто математической заключается в том, что устанавливается не вероятность учитываемых элементарных событий (они уже заведомо произошли в прошлом), а вероятность того, что эти события содержат в себе достаточные условия для реализации интересующей нас исторической возможности.

События «монетка упала на орла» и «монетка не упала на решку» – зависимые события, то есть первое не может произойти без второго. Только независимые события можно учитывать как отдельные события на одном уровне исторической масштабности.

Независимые исторические события – это события, между которыми не было никаких коммуникативно-информационных взаимодействий. Если события зависимы, то они включаются в одно макрособытие. Назначение предлагаемой методики состоит также в стимулировании поиска адекватного объединения «микрособытий» в множество, которому даётся название одного «макрособытия», и наоборот – разделении одного события на комплекс более мелких событий. Зачем это нужно? Нередко, оперируя в своих описаниях и аргументах макрособытиями, историк не оговаривает ясно и чётко состав этих макрособытий.

Употребляя те или иные наименования событий, историк неявно подразумевает, что другие понимают под этим наименованием то же, что и он. Между тем это чаще всего не так. На первый взгляд данные суждения могут показаться тривиальными. Их отличие от общепринятых и желательных норм состоит в том, что в контексте предлагаемой методики при учете и описании влияния событий требуется исчерпывающая полнота, а не отбор фактов, иначе вычисления не будут иметь смысла.

Следующий этап изучения вероятностной картины исторической ситуации – это установление величины правдоподобности информации о событиях для каждого уровня исторической масштабности. Степень правдоподобия вычисляется по аналогии с формулой классической вероятности как доля абсолютно достоверных событий ко всем учитываемым событиям. Числовые интервалы значений получают аналогичные наименования: 0,1 – совершенно неправдоподобно; 0,1–0,2 – очень неправдоподобно и т.д. Принципы этого метода показаны в табл. 2.

В такую таблицу может входить только сохранённая в известных исторических источниках информация о прошлом.

Если рассматривается не вся сохранившаяся о событиях информация, то необходимо установить долю используемой информации по отношению ко всей сохранившейся. Что именно мы будем считать единицей информации, зависит от специфики источниковой базы. Единицей может выступать и отдельный документ или материальный предмет, и отдельное упоминание о событии в источнике, и количество слов, описывающих событие.

При этом не может быть задействована информация, которая в принципе может быть добыта из сохранившихся, но пока ещё никому не известных источников. Не может войти сюда также информация, которая была безвозвратно утрачена и невосстановима. Мы никогда не узнаем содержание исчезнувших по разным причинам исторических источников. По своим объёмам «утраченная история» неизмеримо многократно превышает сохранённую и добываемую информацию о прошлом. Онтологический статус «утраченной истории» – небытие. Мы бессильны перед главными причинами «перетекания» информации в небытие. Во-первых, это закон сохранения энергии: чтобы сохранить всю информацию о прошлом, потребовались бы новые вселенные. Во-вторых, это закон необратимости времени: мы не сможем попасть в прошлое и вернуть утраченное из небытия. Однако историки несут ответственность за сохранение уже известных исторических источников, а также за поиск и своевременное (до уничтожения) добывание ещё не утраченной истории.

Неск. десятков чел.

Неск. сотен чел.

Неск. тысяч чел.

Неск. дес. тыс. чел.

Неск. сотен тыс. чел.

Неск. млн чел.

одном источнике, но достоверно искажения автором информации о информация независимы друг от событии, но не Информация о событии Имеем информаупоминается только в цию о событии, субъективного недостоверной искажения автором источниках, может быть непротиворечащих друг достоверным другу В качестве заключительного вывода можно констатировать, что синергетический подход к изучению альтернативности истории не позволяет адекватно учитывать специфику источниковой базы, в то время как использование концепций вероятностной логики предполагает необходимость базироваться на источниковедении и историографии. Кроме того, использование вероятностной логики позволяет историку целиком оставаться в рамках объекта и предмета исторической науки, в то время как при использовании естественнонаучных концепций все концептуальные основания и даже гипотетические допущения будут лежать за пределами знания об обществе и Конечно, недостатки первого подхода не означают, что он в принципе ничего полезного не может дать историку. Это ступень познания, которую необходимо пройти. Однако нерефлексивное увлечение редукционизмом превращает эту ступень в тупик, выход из этого тупика видится в создании исследовательских стратегий, подобных той, которая была представлена в данной работе.

4.3. Дискурсивный анализ в социоисторическом подходе:

потенции методологического синтеза Нет историка, специалиста вообще, который бы не сомневался в результатах своей работы. Именно это заставляет его совершенствоваться, повышая свой профессионализм. Без сомнений нет развития ни в одной из областей человеческой науки. Но в последнее время такие ощущения в исторической отрасли быстро распространяются и перестают быть лишь «возрастными» и личными. По мнению исследователей, современная «гуманитарная рефлексия не только подвергает сомнению однозначность понятия "реальность", но и пытается обнаружить имманентную проблематичность процесса создания реалистического образа в сфере социального и гуманитарного знания»243.

К счастью, большинство историков остается на оптимистических позициях. Повышенная концентрация новых подходов на современном этапе развития науки неоспорима, и многие из таких подходов дискуссионны, но именно в этом проявляется жизнеспособность истории. Новые методологические комплексы усложняют выбор, но в то же время предоставляют новые возможности для повышение эффективности исследования. Критическая масса благотворных сомнений и разнообразных методик свидетельствует лишь о переходности нынешнего состояния науки. Дело, впрочем, не только в оптимизме. Это же подтверждают основные тенденции современной исторической науки.

Одна из них, связанная с превращением истории в науку о человеке, проявилась гораздо раньше постмодернизма и развивалась в связи с упоминавшейся «новой исторической 243 Парамонова М.Ю. «Несостоявшаяся история»: аргумент в споре об исторической объективности // Одиссей. Человек в истории. 1997. М., 1998. С.

338.

наукой»244. Эта тенденция также противостоит схематизации, а главное – на настоящем этапе – мифологизации исторического знания. Социологические и политологические схемы, находившиеся в центре внимания историков классовой борьбы и общественно-экономических формаций, превращаются во вспомогательный инструмент. «Антропологическая» направленность проявляется не только и не столько в возросшем интересе к историческим личностям, но прежде всего во все более интенсивном и глубоком изучении социокультурной и социально-психологической истории общества. Эта тенденция реализуется в различных формах, но прежде всего в рамках двух подходов – историко-антропологического и социальноисторического245.

Историко-антропологический подход вырос из работ историков, сотрудничавших с журналом «Анналы». Сам подход основан на положении (ставшем сейчас общим местом историографии различных направлений) о том, что материальная жизнь проходит через фильтры сознания и подсознания, а специфика конкретно-исторического общества не сводится к экономическим или политическим чертам, но определяется «и вырабатываемыми и развиваемыми им представлениями о себе самом, так как люди ведут себя в соответствии не с реальными условиями, а с тем их образом, который у этих людей сложился»246. Именно поэтому возникшая еще в 30-е гг. прошлого века историческая антропология247 своим ядром имеет историю ментальностей. Главной задачей являлась вербальная реконструкция цивилизации и поведения людей прошлого путем восстановления присущего им способа восприятия действительности, знакомства с их «мыслительным и чувственным инструментарием», т.е. «с их возможностями осознания себя и мира», которое данное общество предоставляет в распоряжение 244 Для нашей историографии эта «старая» тенденция сохраняет свою новизну и не только не исчерпана, но и не освоена еще в полной мере.

245 Речь идет о «новой социальной истории».

246 Duby G. Histoire social et histoire de mentalites: Le Moyen Age // Aujourd`hui l`histoire. P., 1974. P. 206.

247 Это направление, называвшееся также «новая историческая наука», лишь в 40-е гг. заимствовало свое современное обозначение у британской культурантропологии.

индивида248. Историческая наука постепенно отказывалась, по выражению одного из основателей «Анналов» М. Блока, «от замашек карающего ангела», стремясь «не судить, а понимать»249.

Только таким образом было возможно преодолеть главную беду историков прошлого – почти подсознательное стремление противоестественным образом анахронически «наложить»

«кабинетные» схемы на источниковую информацию о мыслях, желаниях, поступках людей прошлого. Работы, содержавшие многоступенчатый анализ и претендовавшие на раскрытие «тайн истории человечества», представляли собой поэтому скорее интеллектуальности, чем приближение к реальному денотату социально-исторических моделей, составленных из множества сложнейших терминов.

Историко-антропологический подход развивался, пройдя ряд этапов. Само понятие ментальности, крайне важный компонент категориального аппарата исторической антропологии, претерпело эволюцию. Это понятие обычно признавалось если не расплывчатым и аморфным, то, по крайней мере, многозначным, что представляется некоторыми авторами как «недостаток» исторической антропологии. В современной отечественной науке было признано, что ментальность индивида «непосредственно зависит от интериоризации им содержания культуры»250. В результате почти общепринятым стало определенное понимание ментальности, которое в свое время наиболее четко сформулировал А.Я. Гуревич, перечислив основные составляющие практически неисчерпаемой латентной «картины мира» человека. Все больше историков в конкретных исследованиях ориентируются именно на такой подход к ментальности, содержанием которой является картина мира, включающая в себя, в частности, представления о личности и ее отношении к социуму, к свободе, равенству, чести, добру и злу, праву и труду, семье и сексуальным отношениям и пр., таким Гуревич А.Я. Уроки Люсьена Февра // Февр Л. Бои за историю. М., 1991.

С. 510.

Блок М. Апология истории, или Ремесло историка. М., 1986. С. 82.

Тарщис Е.Я. Ментальность человека: подходы к концепции и постановка задач исследования. М., 1999. С. 16.

образом ментальность – это «картина мира, унаследованная от предшествующих поколений и непрерывно изменяющаяся в процессе общественной практики»251.

От изучения ментальности исторической эпохи последователи «новой исторической науки» перешли к выявлению ментальности социальной общности в корреляции с исторической эпохой. Сформировавшийся поначалу как «метод осмысления социокультурных стереотипов», в настоящее время данный подход лишь его противниками понимается как метод изучения «стереотипов человеческого поведения» вне анализа «всех измерений социальной среды»252. Речь идет не о феноменологической социокультурной истории, но об изучении различных аспектов жизни человека именно как частички социальной общности того или иного масштаба: его повседневности, семьи, образования и т.д. Основным лейтмотивом здесь должно быть выявление реальной мотивации его социальной деятельности и анализ основных факторов формирования механизмов освоения человеком окружающей действительности в своем мироощущении.

Такой подход становится более эффективным в сочетании с системным анализом, которому он не противоречит, но определяет его конкретно-научные, в данном случае – научно-исторические формы. Функции системы, реализующиеся в результате взаимодействия ее компонентов, определяются способом такого взаимодействия. Огромное значение приобретают здесь опосредования. Собственно, в большинстве системологических концепций система не сводима к бинарным связям. Комплекс опосредований и формирует механизм функционирования системы. В том, что касается конкретных механизмов генезиса и консолидации общества и его форм, подчеркивается опосредующая роль социокультурной и социальнопсихологической систем, без анализа которых не представляется возможным выявление основных интегративных (системообразующих) факторов формирования и развития 251 Гуревич А., Вовель М., Рожанский М. Ментальность // 50/50. Опыт словаря нового мышления. М., 1989. С. 455.

252 Репина Л.П. Смена познавательных ориентаций и метаморфозы социальной истории // Социальная история. Ежегодник 1998/99. М., 1999. С. 8.

общества. Такие системы не имеют (и не могут иметь) характера ведущего компонента, но все факторы, которые принято называть объективными, реализуют свое воздействие в деятельности людей лишь опосредованно, проходя через фильтры ментальной совокупности их сознания и подсознательных механизмов. Как справедливо отмечают специалисты в области исторической антропологии, «любые объективные факторы исторического движения делаются его действительными пружинами, только пройдя через ментальность, сложно, подчас до неузнаваемости ее трансформирующую»253. Именно она, в том числе понимаемая как картина мира, «лежит в основе человеческого поведения»254.

Близок, и не только по духу, к вышеописанному и социально-исторический подход. В отечественной исторической науке, по мнению его ведущих сторонников, он реализуется тогда, когда в центре внимания историка находится общество. Все остальное – экономика, государственные институты, политическое устройство и т.п. – рассматривается как производное от исторически сложившихся общественных форм.

Так, например, властные институты, оказывающие «громадное воздействие на ход исторических событий, выступают не как самодовлеющие…, а как результат их взаимодействия с общественными процессами»255. Во многих аспектах отличия историко-антропологического направления (не сводимого к истории ментальностей) от социально-исторического256 (также противопоставляемая экономической, политической и т.д.) выглядят несколько искусственными.

Соотношение понятия «новая социальная история» и «историческая антропология» требует комментариев, но, в целом, современные историки исторической науки пишут о быстро развивающейся интеграции историкоГуревич А.Я. Уроки Люсьена Февра. С. Гуревич А., Вовель М., Рожанский М. Указ. соч. С. 455.

255 Соколов А.К. Курс советской истории. 1917–1940. М., 1999. С. 9.

256 Ср.: Соколов А.К. Социальная история России новейшего времени:

проблемы методологии и источниковедения // Социальная история.

Ежегодник 1998/99. С. 67–70.

антропологического и социально-исторического направлений257. Интегративные процессы зашли так далеко, что фактически началось формирование синтетической социоистории, или социальной истории в широком смысле, которая изучает не изолированную историю общественных институтов, социальных групп или ментальностей, «держит в своем фокусе не только (социальные. – В.К.) структуры или человеческое сознание и поведение, а способ взаимодействия тех и других в развивающейся общественной системе и в изменяющейся культурной среде, которая эту систему поддерживает и оправдывает»258. В российской науке такая интеграция происходит быстрее. В определенных историографических условиях, с учетом известных историографических традиций, после десятилетий развития марксистско-ленинской методологии, в нашей историографии не происходит и не происходило в последние годы отказа от изучения социально-исторических макропроцессов. Поэтому речь идет не столько о «возвращении» к их анализу, сколько о консолидации социоистории или, что, на наш взгляд, точнее, социоантропологической истории путем ускоренного развития именно историко-антропологической тематики без противопоставления ее социально-структурному анализу.

Современными задачами истории в этой связи, очевидно, являются изучение социокультурных и социальнопсихологических факторов социальных, социальноэкономических и социально-политических процессов;

рассмотрение социокультурных и социально-психологических механизмов поведения людей и социальных групп; в целом анализ социокультурных процессов и явлений (включая и гендер, быт, повседневность и мн. др.), определявших и отражавших специфику ментальности, опосредовавшей, в свою очередь, взаимодействие культуры и социальной практики. Но остаются проблемы, связанные прежде всего с тем, что механизмы 257 См.: Репина Л.П. «Новая историческая наука» и социальная история. М., 1998. С. 40, 44 и др.

258 Репина Л.П. Смена познавательных ориентаций… С. 10.

реализации ментальности в социальной практике практически не изучены.

Другая конструктивная тенденция – не менее важная – развивается в рамках исторического постмодернизма. Ряд философов, социологов и историков приступили к разработке нового подхода к историческим фактам, важнейшим компонентом которого и стало «недоверие» в отношении метарассказов современной науки, в том числе структуралистского259. Этот подход воспринял название «постмодерна» и сразу же получил свою интерпретацию (точнее, интерпретации) в собственно исторической науке. Некоторые философы и историки сделали сомнение главным инструментом «исследования». Одни пришли к радикальным выводам о невозможности реконструкции исторической действительности и объективности исторического познания вообще (Ж. Лардро, Х. Уайт и др.). Другие априори ограничили анализ текста исторического источника «литературной критикой», результаты которой могут являться лишь «интерпретацией самоинтерпретации эпохи»260 (Ж. Деррида, Д. Ла Капра).

Исторический релятивизм и нигилизм вызвали резко отрицательное отношение к историкам-постмодернистам в мировой исторической науке261.

Проблема «объективности» знания о безвозвратно ушедшем времени в то же время сохраняет свою актуальность. Не теряет остроты и вопрос о корреляции источниковой информации и социально-исторического контекста. Необходимость смены эпистемологической парадигмы у большинства историков не вызывает сомнение.

В условиях, когда историческое знание, действительно, демонстрирует наличие множества проблем, нецелесообразно отвергать что-либо новое целиком и полностью. Спасительное сомнение, остающееся двигателем прогресса, должно возобладать Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. СПб., 1998. С. 10.

Парамонова М.Ю. Указ. соч. С. 341. Одна из статей о Ла Капра так и называется: «Дискурс о дискурсе».

261 Библиографию критики исторического постмодернизма см. в: MacHardy K.J. Crisis in history or Hermes umbounded // Storia della storiografia. 1990. Vol. 17;

Парамонова М.Ю. Указ. соч.

над простым отрицанием. В рамках прагматического (или «потребительского») подхода следует попытаться использовать имеющиеся в наследии постмодерна «рациональные зерна», тем более, что многие разработки постмодернистов (прежде всего – концепция дискурса и дискурсивного пространства) уже активно используются их противниками.

В этом аспекте важно, что первоначальный постмодерн декларировал свою деятельную направленность. Его основоположники провозгласили стремление именно к «позитивному» сомнению как «новому позитивизму»262. По их замыслу, состояние постмодерна чуждо как «слепой позитивности установления границ», так и «разочарованности» в возможностях научного познания263.

(«закономерностей»?) развития человеческого общества.

Предлагаемые представителями одного из основных направлений постмодернизма – сторонниками и последователями М. Фуко, (по мнению специалистов, это «один из наиболее влиятельных мыслителей ХХ в.»264) – точки зрения об акценте на «разрывы постепенности» при изучении истории отнюдь не приводят к выводам об «отсутствии преемственности между отдельным циклами истории». Сам Фуко отмечал, что история как реальность «разрывов избегает», а задача историка – выявление не только рядов дискурсов, но и последовательностей таких рядов и, далее, цепей последовательностей, поскольку «дискурсивные формации»

имеют свою преемственность, как и закономерности функционирования, возникновения и исчезновения265.

Концепция «столпа» другого течения постмодерна – Ж.Ф.

Лиотара вообще почти консервативна, так как основана на идее прогрессивной эволюции общества и культуры, проходящих соответствующие фазы своего развития и т.д. Различные развивающиеся дискурсивные поля (история экономики, медицины, история государственных учреждений и т.д.) в конкретных темпорально коррелируемых частях (эпохах) 262 См.: Делез Ж. Фуко. М., 1998. С. 34. Необходимо отличать «новый позитивизм» постмодернистов от так называемого неопозитивизма.

263 Лиотар Ж.-Ф. Указ. соч. С. 12.

264 Ильин И.П. Два философа на перепутье времени // Делез Ж. Указ. соч. С. 5.

265 См.: Фуко М. Археология знания. Киев, 1996. С. 9, 13, 31 и др.

обладают одними и теми же «формами историчности», каждая из которых «может соотноситься с экономическими структурами, с устойчивыми социальными образованиями, инерцией ментальности, техническими навыками, политическими решениями» и т.д. Соответственно возможность и необходимость выявления связи содержания источника и результатов его анализа с социальным контекстом также не отрицается Фуко и Лиотаром267. Отказ от традиционных форм анализа вызван стремлением освободиться от «проверенных» схем, «усомниться во всех этих предзаданных общностях, группах, существующих до чистого рассмотрения, связях, чья истинность предполагается с самого начала»268. Целью при этом является выявление «других единств» на основе четкого определения условий функционирования дискурса и его функций, конституирование дискурсивных совокупностей, ранее скрытых от глаз исследователей. Фуко поставил задачу «выйти к другим формам закономерности и другим типам связи»269, выявляя, во-первых, соотношения между группами высказываний, «даже если эти группы относятся к разным дискурсивным областям и не имеют общего места установленного обмена», во-вторых, между группами высказываний и событиями иного порядка (техника, экономика, социология, политика). Фуко подчеркивал, что определить и описать пространство конкретного дискурса «не значит установить его в непреодолимой изоляции», а напротив, «описать в нем и вне его все многообразие отношений»270.

Такие связи (в отличие от декларируемых в изучаемых высказываниях) никогда бы не были сформулированы из них самих. В этом смысле дискурсивный анализ схож со структурноТам же. С. 13.

За исключением этого тезиса во многом другом к позициям Фуко и Лиотара близок Ф.Р. Анкерсмит. См.: Стрелков В.И. К онтологии исторического текста: некоторые аспекты философии истории Ф.Р. Анкерсмита // Одиссей.

Человек в истории. История в сослагательном наклонении? 2000. С. 139–151.

268 Фуко М. Археология знания. С. 24.

269 Там же. С. 30.

270 Там же. С. 31.

функцио-нальным анализом, но меняется схема самого анализа. В историографической традиции сначала формируется гипотетическая модель структуры изучаемой системы, причем гипотеза о связях и способах их осуществления основывается на априорных концептах и представляет собой, по выражению Фуко, «ретроспективно установленную общность». Затем гипотеза проверяется на основе интерпретации источниковой информации, обеспечивающей высокий уровень субъективности.

В этом случае часть связей может остаться не выявленной, а предполагаемые связи могут не иметь денотат в действительности.

В рамках дискурсивного анализа «внутридискурсивные», «внешнедискурсивные» и «внедискурсивные» связи выявляются также с учетом того, что «объекты формируются независимо от дискурса»271, но этап построения рабочей гипотезы здесь отсутствует.

Работа начинается непосредственно с изучения источника, где выявляются дискурсивные высказывания.

В ходе анализа высказывания «описываются», формируются их группы, выявляются отношения между группами высказываний (в том числе из различных областей). Отбор высказываний для дискурса может осуществляться на основе «общности характера актов высказывания», «общности конкретных понятий», «тождественности тем», общего места в «дискурсивном концепте»272. Основной вопрос при описании дискурсивных событий: «почему такие высказывания возникают именно здесь, а не где-либо еще?» отличается от вопросов, задаваемых себе исследователем при изучении истории мысли: «что говориться о том, что сказано?» Анализ дискурсивного поля связан с определением условий существования высказывания, его границ, связи с другими высказываниями.

Анализ невозможен без определения отношений между группами высказываний и событиями иного порядка (политика, экономика и пр.) «Если между определенным количеством высказываний мы можем описать подобную систему рассеиваний, то между субъектами, типами высказываний, концептами, тематическим выбором, мы можем выделить закономерности (порядок, соотношения, позиции, функционирование и трансформации)», характеризующие дискурсивные формации, к которым высказывания принадлежат «как фраза – к тексту».

Дискурсивное установление успешно, если удается показать, «как любой объект дискурса обретает там свое место и законы своего появления», т.е. в рамках традиционного исторического дискурса речь шла бы об успешной интерпретации как критерии правильности анализа273.

В своем отказе от априорных схем исторического развития дискурсивный метод близок «экспериментальному методу», используемому специалистами, работающими в рамках итальянской микроистории и немецкой Altagsgeschichte274. Важно, что дискурсивный анализ не просто явился результатом теоретических умозаключений, но на практике осуществлялся самим его автором в ряде успешных исследований275.

Несмотря на важные отличия от других направлений постмодернистский дискурсивный анализ может сочетаться со старыми и новыми методами более менее радикальных направлений, в том числе – социоисторического.

В условиях, когда изучение ментальных систем оказалось недостаточно продуктивным, в ряде работ осуществлено привлечение микроисторического подхода, социальноисторического и пр. Но и эти синтетические операции не позволяют выявить и изучить всю систему, компонентами которой являются факторы возникновения мотивации действий людей прошлого, система таких мотивов и социальная практика, т.е. сам комплекс действий.

И вот здесь оказывается, что недостающее звено в описанной выше цепочке (в других терминах – объективные факторы (макропроцессы в обществе) – ментальность – политические, экономические и т.д. процессы (т.е. опять макропроцессы) можно См.: Бессмертный Ю.Л. “Что за казус”! // Казус. 1996. Индивидуальное и уникальное в истории. М., 1997. С. 12.

275 См: Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М., 1997; Он же.

Слова и вещи; Он же. История безумия в классическую эпоху. СПб., 1997; Фуко М.

Воля к истине. По ту сторону знания, власти, сексуальности. М., 1996; Foucault M.

Naissance de ls clinique. Paris, 1963; Id. La volonte de savoir (Histoire de sexualite).

Paris, 1976 (опубликованы также работы «История сексуальности II и III); и др.

реконструировать при помощи достигнутого учеными, обвиняемыми в ужасах исторического и иного нигилизма. Речь идет о постмодернистском дискурсивном анализе.

Сам характер дискурса, точнее его понимания М. Фуко и Ж.-Ф. Лиотаром, непосредственно выводит на синтез дискурсивного анализа с историко-антропологическим подходом.

Наиболее эффективным методом дискурсивного анализа его создателями признается «безреферентный отбор». В этом случае не учитывается частотность высказываний, историческая значимость их субъектов-авторов, но за основу принимается та простая функция, которую они выполняют в своем «семействе»276.

Анализ не должен быть связан «с синтетическими операциями чисто психологического толка» (раскрытие намерений автора, уяснение формы его духа, описание его замыслов и т.д.). В ходе исследования выявляются другие типы связей – соотношения (связи) высказываний, в том числе соотношения, не осознаваемые автором или принадлежащие различным авторам, внешне не связанные друг с другом. Выявляются такие соотношения на основе их функций и условий функционирования (принятых решений) в дискурсе. Позиция субъекта определяется функциями соответствующего высказывания, которое не может существовать вне «области существования ассоциированного»277 (что отличает дискурсивное высказывание от фразы или пропозиции278).

Воздействие контекста определяется «на основании более общего отношения между формулировками (фразами), на основании всей вербальной сети» с ее уровнями и формами лингвистического опыта.

Таким образом, дискурсивные отношения ограничивают дискурс, но не сводятся к его внутренним связям, принуждая его Делез Ж. Указ. соч. С. 40–41.

Фуко М. Археология знания. С. 97.

278 Вообще, одна и та же фраза может принадлежать не только различным дискурсам, но и различным дискурсивным формациям. Так, лозунг «Идиотов – в сумасшедшие дома!» может принадлежать «к абсолютно различным дискурсивным формациям, в зависимости от того, протестует ли она – как в XVIII веке – против смешения заключенных с помешанными или, напротив, призывает строить – как в XIX в. – дома умалишенных, дабы отделить душевно больных от заключенных, или же – как в наши дни – выступает против одной из тенденций развития лечебных учреждений» (См.: Делез Ж. Указ. соч. С. 34).

«выражать определенные вещи», предлагают ему конкретные объекты, формирующиеся, таким образом, независимо от дискурса, а также образуют «пучок связей, которым дискурс должен следовать, чтобы иметь возможность говорить о различных объектах, трактовать их имена, анализировать, классифицировать, объяснять и проч.». Эти отношения, как подчеркивал Фуко, характеризуют «не язык, который использует дискурс, не обстоятельства, в которых он разворачивается, а самый дискурс, понятый как чистая практика»279.

Объект дискурса «существует в позитивных условиях сложного пучка связей… между институтами, экономическими и социальными процессами, формами поведения, технологиями».

Эти отношения полагают объект дискурса в поле внешнего и связи составляют, в терминологии Фуко, систему первичных или реальных связей. Вторичные связи являются рефлективными.

Они формулируются в самом дискурсе и не воспроизводят реальных связей280.

Сам дискурс, сформированный из функционирующих в единстве и противостоянии высказываний, признается «событием знака», «но то, что он делает есть нечто большее, нежели простое использование знаков для обозначения вещей», поэтому он не сводим к языку и речи. «Высказывание всегда является таким событием, которое ни язык, ни смысл не в состоянии полностью исчерпать»281. Строй объектов дискурса определяется не через «слова» и «вещи»282. Дискурсы рассматриваются не как «совокупности знаков», а как практика, «которая систематически 279 Фуко М. Археология знания. С. 47. Речь идет о дискурсивной практике, представляющей собой «совокупность анонимных исторических правил, всегда определенных во времени и пространстве, которые установили в данную эпоху и для данного социального, экономического, географического или лингвистического пространства условия выполнения функции высказывания»

(Там же. С. 118).

280 Так, например, психиатрический дискурс XIX в. не содержит высказываний о связях семьи и преступности, адекватных действительным, реально существовавшим связям.

281 Фуко М. Археология знания. С. 30.

282 Фуко отмечал, что высказывания не возникают в результате синтеза слов и вещей, а предшествуют фразам и пропозициям, которые имплицитно их предполагают и формируют слова и вещи (См.: Фуко М. Слова и вещи. СПб., 1994).

формирует объекты, о которых они (дискурсы) говорят». Дискурс – совокупность вербальных перфомансов – то что было произведено совокупностью знаков, совокупность актов формулировки. Это не «феномен выражения», а «поле регулярности различных позиций субъективности», социально и темпорально коррелированная общественная практика субъектов и групп субъектов дискурса. Дискурс, писал Фуко, «когда он воплощается в тексте, не является… простым и прозрачным переплетением словес, таинственной тканью вещей и отчетливым сочетанием слов… дискурс – это тонкая контактирующая поверхность, сближающая язык и реальность, смешивающая лексику и опыт… Анализируя дискурс, мы видим, как разжимаются жесткие сочленения слов и вещей и высвобождается совокупность правил, обусловливающих дискурсивную практику… порядок объектов». Верхней инстанцией, обеспечивающей формирование представлений о закономерностях дискурса, является «вовлечение дискурса в поле недискурсивных практик», что связывает дискурс с исторической действительностью в целом283.

Не падая в пропасть онтологического нигилизма, Фуко уточнил, что правила формации «имеют место не в «ментальности» или сознании индивида, а в самом дискурсе;

следовательно, они навязываются в соответствии с неким видом анонимной единообразности всем индивидуумам, которые пытаются говорить в этом дискурсивном поле», т.е. «объективны»

или «позитивны по-новому». Дискурс – конкретно-историческое понятие, его анализ не может обходиться без специфического соблюдения принципа историзма. Конкретные правила характерны лишь для конкретного дискурса284.

В результате дискурсивного анализа становится возможным построение более адекватной действительности и, в конечном счете, более «объективной» историографической модели, не основанной на «интерпретации фактов дискурса», которая может быть субъективной и идеологизированной, а воспроизводящей результаты анализа существования самих дискурсивных фактов, Фуко М. Археология знаний. С. 50, 56, 108 и др.

их «преемственности, функционирования, взаимной детерминации, независимых или взаимокоррелирующих изменений»285.

Дискурсивный анализ в трактовке М. Фуко, является, таким образом, прямым диалогом исследователя с источником во всей полноте содержащейся в нем информации286. Метод, основанный на описанном выше подходе, не решает полностью проблему «легитимизации» (как установления изоморфности с исторической действительностью) историографических моделей, но, несомненно, представляет собой источнико-ориентированный метод структурно-функционального анализа.

Таким образом, одним из путей, облегчающих поиск выхода из историографической ситуации, маркируемой как кризис, является синтез методологий. Причем речь идет не просто об использовании базовой методологии с дополнением ее отдельных методических элементов других концепций ремесла историка (например, выявление страта на основе принципа дискретности (разрывы постепенности) М. Фуко. Такой частичный синтез полезен. Так, вместо поиска единства страта анализ дискретности принес бы много пользы участникам дискуссии 60-х гг. о социальной иерархии общества Старого порядка во Франции. Но его эффективность очень ограничена.

эпистемологическими составляющими – постмодернистских и более традиционных подходов.

Возможны несколько путей такого синтеза:

• во-первых, на основе системного подхода (с использованием не структуры системного анализа, а базового в системологии принципа первичности онтологического аспекта по сравнению с гносеологическим и дополняющего его релятивного определения конкретной системы и, соответственно, метода ее декомпозиции;

Своей спецификой обладают методы анализа текста, предложенные Ж.-Ф. Лиотаром. Они также могут способствовать углублению анализа нарративных источников.

• во-вторых, на основе поиска внеэпистемологической основы методологии (на наш взгляд, в постмодернизме это одно из главных положений). Освобождение от субъекта изучаемого дискурса (внесубъектность) – бессубъектность высказывания источника – позволяет повысить объективность анализа этого дискурса. Учет субъективности самого историка при постановке задачи и т.д. также повышает объективность. В данном случае такой прием имеет общие принципы с частной корреляцией – чтобы элиминировать влияние признака, надо его измерить.

Отказ от конструктивизма в историческом исследовании (реконструкции, восстановления и пр. подходов, тесно связанных с дедукцией и наложением априорных схем – не то же самое, что конструктивность и созидательность) обеспечивает истинный герменевтический подход, вживание в источник.

Это совершенно естественно, так как в постмодернизме даже гносеологический нигилизм – не более, чем метод познания или его начальная процедура. Это, к сожалению, не всегда замечают критики постмодернизма.

Такой синтез не является панацеей или универсальным ключом, но дает возможность сделать еще ряд шагов в будущее науки, являясь одним из возможных инструментов. Целесообразно диверсифицировать подходы и приемы, включая в работу все ценное.

Важно, что попытки синтеза осуществляются в конкретноисторических исследованиях, а не только в теории. Практические исследования различных вопросов нашего прошлого в целом внушают больше оптимизма, чем теоретические разработки в своем большинстве. Именно в конкретно-историческом анализе на практике снимаются или смягчаются противоречия «гуманитаризации» и «сциентизма» в исторической науке, именно здесь происходит полноценный аналитический синтез, выливающийся в формирование новых историко-теоретических положений.

Основной проблемой является не опасность уйти слишком далеко. Это нам не грозит, тем более с учетом особенностей отечественной исторической науки – вполне еще советской – академической, консервативной, осторожной. Опаснее другое. В рамках сохраняющейся в основном традиционной парадигмы исторической науки, большей опасностью представляется другой исход, которого Фуко опасался меньше, но возможность которого предвидел – вернуться «к тем общностям, которые во имя методологической строгости были нами отвергнуты вначале… удовольствоваться этим возвращением и окончательным признанием, наконец, счастливо замкнуть круг, возвещающий нам, после стольких уловок и стольких трудов, что все спасено»287.

4.4. Историографический дискурс и возможность синтеза Поиски исторического синтеза составляют едва ли не главную заботу современной историографии независимо от направления методологического вектора и лишь усиливаются от дробления «историографического тела» на множество различных «историй».

На мой взгляд, исторический синтез, невозможный в пространстве предмета исторического исследования, оказывается достижимым в пространстве языка описания. Точнее, не одного языка описания, а системы «воюющих» исторических языков, если воспользоваться выражением Р.Барта. Ситуация войны возникает как естественное следствие несовпадения друг с другом и стремления к тотальности каждого языка.

Американские исследователи Д. Райс и П. Шуффер выделили четыре типа риторических стратегий в пространстве фигуративного дискурса: метафорический, метонимический, синекдохический и иронический. Полнота описания прямо зависит от количества этих стратегий. Метафорический дискурс представляет текст как мифологическую структуру. В метонимическом – текст понимается как отражение реальной действительности. Синекдохический дискурс понимает текст как фрагмент более общей системы, а иронический – как возможность стилизации и пародии другого текста.

Полнота описания могла бы, в этом контексте, стать синонимом исторической истины, не достижимой в Фуко М. Археология знания. С. 31.

пространстве одного языка. Истинным можно было бы назвать такое описание события, которое включало бы в себя все четыре дискурсные стратегии. Представляется, что названные стратегии составляют парадигму исторического описания (язык – в смысле Соссюра), из которой историк каждый раз выстраивает свою «синтагму» (речь).

Можно показать, что названные риторические стратегии соответствуют точкам зрения авторов исторических нарративов:

метонимический дискурс совпадает с позицией современника события, синекдохический может быть отождествлен с позицией потомка (например, историка), метафорическая стратегия присуща нарративам иностранцев, пишущих о другой стране, а иронический дискурс позволяет отстранить описываемое событие через комическое снижение.

Тот факт, что историографическая культура развивалась как тотальность синекдохического дискурса и точка зрения потомка подчиняла все иные риторические стратегии, приводил к тому, например, что в периоды явной ангажированности господствующей в обществе историографической линии (советская эпоха) возрастал интерес к дневникам и переписке современников событий или иностранцев, так же как и к историческим анекдотам. И причина тому – не только искажения фактов и концептуальные натяжки, но и монологичность исторического письма, репрезентирующего голос всезнающего потомка.

Свойства всякого авторского научного дискурса – «перемалывать» и подчинять все иные голоса, включенные в его «тело». Поэтому никакие пространные цитации и риторическая толерантность не могут противостоять тотальности авторского повествования. В парадигмальном наборе перечисленных риторических стратегий каждая из них может ограничить свою тотальность, только столкнувшись с равномощными иными тотальностями: господству одного голоса противопоставляется квартет равноправных голосов.

Как можно помыслить себе такой тип историографического письма, в котором бы органично уживались разнообразные нарративы? Типологически близким к такому письму является художественный язык, играющий различными риторическими стратегиями. Постмодернистское сближение истории и литературы подтверждает монологическую недостаточность исторического письма. Но тогда историку придется осваивать новую эстетическую реальность: поступиться, например, привычным статусом автора и «расщепить» себя на «автора» и «повествователя» – организатора пространства разноязычного диалога.

Но есть и более радикальный путь: отказ от авторского дискурса вообще и предоставление права авторства любому пользователю сконструированного историком документальноисторио-графического комплекса. Этот путь я называю эгоисторией (Self-history). Историография в этом случае может быть представлена как область интертекстуальных значений, где, по словам М. Бахтина, «нет ни первого, ни последнего слова и нет границ диалогическому контексту… Нет ничего абсолютно мертвого: у каждого смысла будет свой праздник возрождения».



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 |
 


Похожие работы:

«Влюбленность и любовь как объекты научного исследования  Владимир Век Влюбленность и любовь как объекты научного исследования Монография Пермь, 2010 Владимир Век Влюбленность и любовь как объекты научного исследования  УДК 1 ББК 87.2 В 26 Рецензенты: Ведущий научный сотрудник ЗАО Уральский проект, кандидат физических наук С.А. Курапов. Доцент Пермского государственного университета, кандидат философских наук, Ю.В. Лоскутов Век В.В. В. 26 Влюбленность и любовь как объекты научного исследования....»

«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ В. Г. Родионов РЕГУЛИРОВАНИЕ ДИНАМИКИ СОЦИАЛЬНО– ЭКОНОМИЧЕСКИХ СИСТЕМ В УСЛОВИЯХ РОСТА НЕСТАБИЛЬНОСТИ ВНЕШНЕЙ И ВНУТРЕННЕЙ СРЕДЫ Санкт- Петербург Издательство Нестор–История 2012 УДК 338(100) ББК 65.5 Р60 Рекомендовано к изданию Методической комиссией экономического факультета Санкт-Петербургского государственного университета Рецензенты: д. э. н., проф. Ю. А. Маленков д. э. н., проф. С. В. Соколова д. э. н., проф. Н. И. Усик Родионов В. Г. Р...»

«Российская Академия Наук Институт философии М.М. Новосёлов БЕСЕДЫ О ЛОГИКЕ Москва 2006 УДК 160.1 ББК 87.5 Н 76 В авторской редакции Рецензенты доктор филос. наук А.М. Анисов доктор филос. наук В.А. Бажанов Н 76 Новосёлов М.М. Беседы о логике. — М., 2006. — 158 с. Указанная монография, не углубляясь в технические детали современной логики, освещает некоторые её проблемы с их идейной стороны. При этом речь идёт как о понятиях, участвующих в формировании логической теории в целом (исторический...»

«169. Юдин В.В. Тектоника Южного Донбасса и рудогенез. Монография. Киев, УкрГГРИ. 2006. 108 с., (с геологической картой ). 1 УДК 551.24+662.83(477.62) ББК 26.3 (4 Укр - 4-Дон) Юдин В.В. Тектоника Южного Донбасса и рудогенез. Монография.- К.: УкрГГРИ, 2006._10-8 с. - Рис. 58 Проведено детальное изучение тектоники в зоне сочленения Донецкой складчато-надвиговой области с Приазовским массивом Украинского щита. Отмечена значительная противоречивость предшествующих построений и представлений. На...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования УЛЬЯНОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ТЕХНИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ В. В. Кузнецов А. В. Одарченко РЕГИОНАЛЬНАЯ ЭКОНОМИКА КУРС ЛЕКЦИЙ Ульяновск УлГТУ 2012 1 УДК 332.122 (075) ББК 65.04я7 К 89 Рецензенты: директор Ульяновского филиала Российской Академии народного хозяйства и Государственной службы при Президенте Российской Федерации, зав. кафедрой...»

«ЕСТЕСТВЕННОНАУЧНАЯ КАРТИНА МИРА (Часть 1) ОТЕЧЕСТВО 2011 УДК 520/524 ББК 22.65 И 90 Печатается по рекомендации Ученого совета Астрономической обсерватории им. В.П. Энгельгардта Научный редактор – акад. АН РТ, д-р физ.-мат. наук, проф Н.А. Сахибуллин Рецензенты: д-р. физ.-мат. наук, проф. Н.Г. Ризванов, д-р физ.-мат. наук, проф. А.И. Нефедьева Коллектив авторов: Нефедьев Ю.А., д-р физ.-мат. наук, проф., Боровских В.С., канд. физ.-мат. наук, доц., Галеев А.И., канд. физ.-мат. наук, Камалеева...»

«Российская Академия Наук Институт философии СОЦИАЛЬНОЕ ПРОЕКТИРОВАНИЕ В ЭПОХУ КУЛЬТУРНЫХ ТРАНСФОРМАЦИЙ Москва 2008 УДК 300.562 ББК 15.56 С–69 Ответственный редактор доктор филос. наук В.М. Розин Рецензенты доктор филос. наук А.А. Воронин кандидат техн. наук Д.В. Реут Социальное проектирование в эпоху культурных трансС–69 формаций [Текст] / Рос. акад. наук, Ин-т философии ; Отв. ред. В.М. Розин. – М. : ИФРАН, 2008. – 267 с. ; 20 см. – 500 экз. – ISBN 978-5-9540-0105-1. В книге представлены...»

«САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ФАКУЛЬТЕТ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ Е. Я. ТРЕЩЕНКОВ ОТ ВОСТОЧНЫХ СОСЕДЕЙ К ВОСТОЧНЫМ ПАРТНЕРАМ РЕСПУБЛИКА БЕЛАРУСЬ, РЕСПУБЛИКА МОЛДОВА И УКРАИНА В ФОКУСЕ ПОЛИТИКИ СОСЕДСТВА ЕВРОПЕЙСКОГО СОЮЗА (2002–2012) Монография Санкт-Петербург 2013 ББК 66.4(0) УДК 327.8 Т 66 Рецензенты: д. и. н., профессор Р. В. Костяк (СПбГУ), к. и. н., доцент И. В. Грецкий (СПбГУ), к. и. н., профессор В. Е. Морозов (Университет Тарту), к. п. н. Г. В. Кохан (НИСИ при Президенте...»

«Российская академия наук Институт этнологии и антропологии ООО Этноконсалтинг О. О. Звиденная, Н. И. Новикова Удэгейцы: охотники и собиратели реки Бикин (Этнологическая экспертиза 2010 года) Москва, 2010 УДК 504.062+639 ББК Т5 63.5 Зв 43 Ответственный редактор – академик РАН В. А. Тишков Рецензенты: В. В. Степанов – ведущий научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН, кандидат исторических наук. Ю. Я. Якель – директор Правового центра Ассоциации коренных малочисленных народов...»

«Министерство образования Республики Беларусь УЧРЕЖДЕНИЕ ОБРАЗОВАНИЯ ГРОДНЕНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ ЯНКИ КУПАЛЫ И.И.Веленто ПРОБЛЕМЫ МАКРОПРАВОВОГО РЕГУЛИРОВАНИЯ ОТНОШЕНИЙ СОБСТВЕННОСТИ В РЕСПУБЛИКЕ БЕЛАРУСЬ И РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Монография Гродно 2003 УДК 347.2/.3 ББК 67.623 В27 Рецензенты: канд. юрид. наук, доц. В.Н. Годунов; д-р юрид. наук, проф. М.Г. Пронина. Научный консультант д-р юрид. наук, проф. А.А.Головко. Рекомендовано Советом гуманитарного факультета ГрГУ им....»

«Майкопский государственный технологический университет Бормотов И.В. Лагонакское нагорье - стратегия развития Монография (Законченный и выверенный вариант 3.10.07г.) Майкоп 2007г. 1 УДК Вариант первый ББК Б Рецензенты: -проректор по экономике Майкопского государственного технологического университета, доктор экономических наук, профессор, академик Российской международной академии туризма, действительный член Российской академии естественных наук Куев А.И. - заведующая кафедрой экономики и...»

«ИСТОЧНИКОВЕДЧЕСКИЕ И ИСТОРИОГРАФИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ СИБИРСКОЙ ИСТОРИИ Коллективная монография Часть 8 Издательство Нижневартовского государственного университета 2013 ББК 63.211 И 91 Печатается по решению Редакционно-издательского совета Нижневартовского государственного университета Авто р ы: Я.Г.Солодкин (разд. 1, гл. 1), Н.С.Харина (разд. 1, гл. 2), В.В.Митрофанов (разд. 1, гл. 3), Н.В.Сапожникова (разд. 1, гл. 4), И.В.Курышев (разд. 1, гл. 5), И.Н.Стась (разд. 1, гл. 6), Р.Я.Солодкин,...»

«НАУЧНЫЕ ОСНОВЫ МАРКЕТИНГА ИННОВАЦИЙ ТОМ 2 Сумы ООО Печатный дом Папирус 2013 УДК 330.341.1 ББК 65.9 (4 Укр.) - 2 + 65.9 (4 Рос) - 2 Н-25 Рекомендовано к печати ученым советом Сумского государственного университета (протокол № 12 от 12 мая 2011 г.) Рецензенты: Дайновский Ю.А., д.э.н., профессор (Львовская коммерческая академия); Куденко Н.В., д.э.н., профессор (Киевский национальный экономический университет им. В. Гетьмана); Потравный И.М., д.э.н., профессор (Российский экономический...»

«А.С.ЛЕЛЕЙ ОСЫ-НЕМКИ ФАУНЫ СССР И сопрЕ~ЕльныIx СТРАН '. АКАДЕМИЯ НАУК СССР ДАЛЬНЕВОСТОЧНЫй НАУЧНЫй ЦЕНТР БИОЛОГО-ПОЧВЕННЫй ИНСТИТУТ А. С. ЛЕЛЕЙ ОСЫ-НЕМКИ (HYMENOPTERA, MUTILLIDAE) ФАУНЫ СССР И СОПРЕДЕЛЬНЫХ С'ТРАН Ответстпеппыи редактор В. и. ТОБИАС ЛЕНИНГРАД ИЗДАТЕЛЬСТВО НАУКА ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ УДК 595.794.2(47+57). фауны СССР и сопредельных MutiIlidae) Л елей А. С. Осы-немки (Hymenoptera, стран. - Л.: Наука, 1985....»

«УЧРЕЖДЕНИЕ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК ВЫЧИСЛИТЕЛЬНЫЙ ЦЕНТР ИМ. А.А. ДОРОДНИЦЫНА РАН Ю. И. БРОДСКИЙ РАСПРЕДЕЛЕННОЕ ИМИТАЦИОННОЕ МОДЕЛИРОВАНИЕ СЛОЖНЫХ СИСТЕМ ВЫЧИСЛИТЕЛЬНЫЙ ЦЕНТР ИМ. А.А. ДОРОДНИЦЫНА РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК МОСКВА 2010 УДК 519.876 Ответственный редактор член-корр. РАН Ю.Н. Павловский Делается попытка ввести формализованное описание моделей некоторого класса сложных систем. Ключевыми понятиями этой формализации являются понятия компонент, которые могут образовывать комплекс, и...»

«Ju.I. Podoprigora Deutsche in PawloDarer Priirtysch Almaty • 2010 УДК 94(574) ББК 63.3 П 44 Gutachter: G.W. Kan, Dr. der Geschichtswissenschaften S.K. Achmetowa, Dr. der Geschichtswissenschaften Redaktion: T.B. Smirnowa, Dr. der Geschichtswissenschaften N.A. Tomilow, Dr. der Geschichtswissenschaften Auf dem Titelblatt ist das Familienfoto des Pawlodarer Unternehmers I. Tissen, Anfang des XX. Jahrhunderts Ju.I. Podoprigora П 44 Deutsche in Pawlodarer Priirtysch. – Almaty, 2010 – 160 с. ISBN...»

«Межрегиональные исследования в общественных науках Министерство образования и науки Российской Федерации ИНОЦЕНТР (Информация. Наука. Образование) Институт имени Кеннана Центра Вудро Вильсона (США) Корпорация Карнеги в Нью Йорке (США) Фонд Джона Д. и Кэтрин Т. МакАртуров (США) Данное издание осуществлено в рамках программы Межрегиональные исследования в общественных науках, реализуемой совместно Министерством образования и науки РФ, ИНОЦЕНТРом (Информация. Наука. Образование.) и Институтом...»

«В.И.Маевский С.Ю.Малков НОВЫЙ ВЗГЛЯД НА ТЕОРИЮ ВОСПРОИЗВОДСТВА Москва ИНФРА-М 2013 1 УДК 332(075.4) ББК 65.01 М13 Маевский В.И., Малков С.Ю. Новый взгляд на теорию воспроизводства: Монография. — М.: ИНФРА-М, 2013. — 238 с. – (Научная мысль). – DOI 10.12737/862 (www.doi.org). ISBN 978-5-16-006830-5 (print) ISBN 978-5-16-100238-5 (online) Предложена новая версия теории воспроизводства, опирающаяся на неизученный до сих пор переключающийся режим воспроизводства. Переключающийся режим нарушает...»

«Федеральное агентство по образованию РФ Омский государственный университет им. Ф.М. Достоевского Федеральное агентство по культуре и кинематографии РФ Сибирский филиал Российского института культурологии Н.Ф. ХИЛЬКО ПЕДАГОГИКА АУДИОВИЗУАЛЬНОГО ТВОРЧЕСТВА В СОЦИАЛЬНО-КУЛЬТУРНОЙ СФЕРЕ Омск – 2008 УДК ББК РЕЦЕНЗЕНТЫ: кандидат исторических наук, профессор Б.А. Коников, кандидат педагогических наук, профессор, зав. кафедрой Таганрогского государственного педагогического института В.А. Гура, доктор...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования Сибирская государственная автомобильно-дорожной академия (СибАДИ) МАТЕМАТИЧЕСКОЕ МОДЕЛИРОВАНИЕ РАБОЧИХ ПРОЦЕССОВ ДОРОЖНЫХ И СТРОИТЕЛЬНЫХ МАШИН: ИМИТАЦИОННЫЕ И АДАПТИВНЫЕ МОДЕЛИ Монография СибАДИ 2012 3 УДК 625.76.08 : 621.878 : 519.711 ББК 39.92 : 39.311 З 13 Авторы: Завьялов А.М., Завьялов М.А., Кузнецова В.Н., Мещеряков В.А. Рецензенты:...»








 
© 2013 www.diss.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Авторефераты, Диссертации, Монографии, Методички, учебные программы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.