WWW.DISS.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА
(Авторефераты, диссертации, методички, учебные программы, монографии)

 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |

«РАСШИРЕНИЕ ЯЗЫКА ЦЕЛИ: ПРЕДЛОЖНОЕ ЦЕЛЕВОЕ НОВООБРАЗОВАНИЕ В ПОИСКАХ / В ПОИСКЕ И ЕГО СТРУКТУРНО-СЕМАНТИЧЕСКИЕ АНАЛОГИ ...»

-- [ Страница 1 ] --

Дальневосточный государственный университет

На правах рукописи

ДМИТРУК ГАЛИНА ВЛАДИМИРОВНА

РАСШИРЕНИЕ «ЯЗЫКА ЦЕЛИ»:

ПРЕДЛОЖНОЕ ЦЕЛЕВОЕ НОВООБРАЗОВАНИЕ

В ПОИСКАХ / В ПОИСКЕ

И ЕГО СТРУКТУРНО-СЕМАНТИЧЕСКИЕ АНАЛОГИ

Специальность 10.02.01 – русский язык Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук

Научный руководитель:

кандидат филологических наук доцент Г. Н. Сергеева Владивосток – 2001 2

СОДЕРЖАНИЕ

Введение...................................................... Глава 1. Проблемы лингвистической интерпретации целевой семантики............................................ 1.1. Проблематика, с которой связано исследование................. 1.2. Мировоззренческие подходы к определению понятия цель........ 1.2.1. Две базисные модели мира 1.2.2. С какими понятиями ассоциируется цель 1.3. Главные источники «языка цели»............................. 1.3.1. Парадигматические и синтагматические взаимоотношения слов-образов ПУТЬ и ПОИСК(И) 1.3.2. Результаты сравнения слов-образов 1.4. В поисках маркеров обобщенной целевой макроситуации........ 1.4.1. Композиционность 1.4.2. Перспективность 1.4.3. Бинарная оппозиционность 1.4.4. Трехчленная структура 1.4.5. Модальность 1.4.6. Активность 1.4.7. Отрицание 1.4.8. Результативность (‘перевод’) 1.4.9. Ценностная ориентация Выводы....................................................... Глава 2. Вопросы формирования микросистемы предложных целевых новообразований в современном русском языке.................. 2.1. Специализация предложно-падежной модели в + Пр. п. мн. / ед. ч.

на выражении целевых отношений.

............................... 2.1.1. Семантический потенциал предлога (в) 2.1.2. Семантический потенциал падежной формы (Пр. п.) 2.1.3. Семантический потенциал числовой формы (мн. ч. / ед. ч.) 2.1.4. Дестинативная семантика синтаксемы (в + Пр. п. ) 2.2. Семантический потенциал исходной части речи (девербативов) для формирования микросистемы предложных целевых новообразований.. 2.2.1. Сравнение девербативов по происхождению и значению 2.2.2. Сравнение имен по другим основаниям 2.2.3. Общее в семантике отглагольных имен 2.2.4. Семантическая амплитуда девербатива поиск(и) 2.3. Формально-семантические условия функционирования новых целевых образований в роли предлогов...................... 2.4. Признаки системности в функциональной группе новообразований. 2.4.1. Характер словопроизводства 2.4.2. Выражение морфолого-синтаксических отношений 2.4.3. Возможности выражения семантических отношений Выводы....................................................... Глава 3. Материалы к семантико-формальному портрету предложного целевого новообразования в поисках / в поиске....... 3.1. Сочетание противоречий в категориально-словообразовательных значениях девербатива поиск(и) по параметру ‘результат’........... 3.2. Сценарное толкование имени ситуации ПОИСК(И) (ПМС)........ 3.2.1. Составление перечня параметров поисковой макроситуации 3.2.2. Семантика ПМС 3.2.3. Модель ПМС 3.2.4. Логика ПМС 3.2.5. Форма выражения «шва» в ПМС 3.3. Векторно-ситуативный анализ структуры поисковых текстовых фрагментов................................ 3.4. Функционирование новообразования в поисках / в поиске в роли модального «шва» между амбивалентными микроситуациями ПМС.... 3.5. Исследование сочетаемости в поисках / в поиске................ 3.5.1. Анализ левой валентности 3.5.2. Анализ правой валентности 3.5.3. Углубленный анализ правой валентности 3.6. Формальный портрет в поисках / в поиске..................... 3.6.1. Морфологические варианты новообразования 3.6.2. Морфонологический и фонетический анализ эквивалента слова Глава 4. Функционирование в поисках / в поиске 4.1. Текст-«поиск» как композиционно-семантический тип дискурса.. 4.1.1. Структурно-семантические признаки ТП 4.2. Текстовые функции и позиции в поисках / в поиске............. 4.2.1. Надтекстовая функция 4.2.2. Внутритекстовые функции 4.2.3. Интертекстуальные функции 4.3. В поисках / в поиске как средство компрессии текстовой информации в границах простого предложения............ 4.4. Диапазон функционирования вариантов в поисках и в поиске в предложении (семантический аспект)............................ 4.4.1. Событийные пропозиции 4.4.2. Логические пропозиции Список источников языкового материала........................ Список сокращений и условных обозначений...................... Приложение 1. Базовая сочетаемость словообразовательного Приложение 2. В поисках / в поиске: списки слов, заполняющих Приложение 3. Названия текстов (Заголовки).....................

ВВЕДЕНИЕ

1. Объектом данного исследования является фрагмент национальной картины мира – семантическая макроситуация, обозначенная словомобразом ПОИСК(И) – новый источник средств выражения целевых отношений («языка цели» – Арутюнова 1992) в современном русском языке.

Предмет изучения – предложное целевое новообразование (ПЦН) в поисках/в поиске, формирующееся на семантической базе отглагольного существительного поиск(и) по эталонной предложно-именной модели производных предлогов в целях и в интересах (в + Пр. п. мн./ед. ч.), а также новейшая микросистема структурно-семантических аналогов в надежде (на), в ожидании, в погоне (за), в поисках/в поиске, в попытках/в попытке, в расчете (на).

Термин «новообразование» мы используем по отношению к регулярному лексикализованному употреблению данных словоформ в функции целевых предлогов, по большей части не отраженному в лексикографических источниках.

2. Актуальность исследования определяется следующим.

2.1. Концепт «цель», ключевое интенциональное понятие (лат.

intentio – ‘стремление’), входит в модель человеческой жизни и занимает одно из центральных мест в языковой картине динамического мира. В то же время лингвистическая интерпретация этой антропоцентрической категории противоречива и недостаточна: «Цель, эта золушка идеологии недавнего прошлого …» [Jakobson 1962: 144 – цитир. по: Николаева 2000:

19]; о внутренней структуре таких ментальных состояний «мы имеем лишь очень туманное представление» [Дейк ван 1978: 285-286]. Изучение целевых отношений актуализировано перемещением исследовательского интереса «от того, Как язык связывает человека с Действительностью? к тому, Как язык связывает Человека с действительностью?» [Николаева 2000: 16].

2.2. Cо второй половины ХХ века, судя по многим источникам, начало формироваться новое цивилизационное, культурное и информационное пространство [Степанов 1985 ; Чешков 1995; Чучин-Русов 1999 и др.], что обостряет интерес к новаторским, перспективным, эвристическим исследованиям; к поиску и постановке новых целей во всех областях системы «Человек–Общество–Природа»; к различным поисковым программам («сайтам»). Поэтому семантическая макроситуация ПОИСК(И) (поисковая макроситуация – ПМС) заметно актуализировалась, становясь неким символом эпохи.

2.3. По модели в + Пр. п. мн./ед. ч., которой не было свойственно целевое значение, в современном русском языке формируется новая микросистема (функциональная группа – ФГ– см.: Ляпон 1988-а:) целевых предлогов лексико-грамматического характера, способная передать сложную и неоднозначную достигательную семантику, отражая активные языковые процессы в эпоху «больших изменений» [Шапошников 1998: 5].

2.4. Неизученное новообразование в поисках/в поиске, порожденное семантической макроситуацией ПОИСК(И), являющееся центром новой группы, характеризуется широкой употребительностью во всех современных источниках устной и письменной информации, в том числе переводной (в печати, на радио, ТВ, в сети Интернет), не имеет стилевых ограничений.

2.5. Очень высока частотность употребления в поисках в надтекстовой функции Заголовка (Приложение 3), что позволяет говорить о формировании динамичного структурно-семантического типа текста-«поиска»

(ТП). Нами зарегистрировано большое количество текстов и текстовых фрагментов поискового характера, а также ряд крупных и мелких серий взаимосвязанных текстов-«поисков», что свидетельствует о порождающей дискурсной способности целевой ситуации ПОИСК(И) и текстовом характере новообразования в поисках/в поиске.

3. Материал для проведения данного исследования собран из текстов, опубликованных, как правило, во второй половине ХХ века, относящихся к разным функциональным стилям и их подстилям.

Для частичной выборки материала мы пользовались словарными статьями, каталогами и текстами высшей категории информационной плотности (Заголовок, Вводка, Резюме, Анонс, Реклама, Аннотация, Обзор и др.

дискурсные единицы – см.: Дейк ван 1989) с русскоязычных страниц международной сети Интернет; небольшая часть примеров взята из радио- и телепередач. Выбор таких источников, как язык газеты, радио, ТВ, и привлечение материала из сети Интернет объясняется актуальностью изучаемого предложного целевого новообразования, а также тем, что в СМИ «наиболее отчетливо и быстро отражаются изменения, происходящие в наше время во всех сферах языка» [РЯ конца ХХ 1996: 10].

Отбор текстов для сплошной выборки определялся их динамичным характером («дискурсностью»), поисковым (прогностическим, новаторским) содержанием, часто отражающимся в заголовках, подзаголовках, рубриках и т. д.

В качестве источников использованы некоторые переводные тексты (с французского и английского языков), отвечающие указанным требованиям, т. к. поисковая семантика принадлежит к текстовой категории, соотносительной с экстралингвистической действительностью, и поэтому носит универсальный, независимый от национальной специфики характер [Малычева, Богуславская 2001: 283], находя адекватный перевод на другие языки (франц. a la recherche du; англ. in search of; рус. в поисках/в поиске).

Кроме того, безусловно влияние на развитие других культур и языков такого авторитетного текста начала ХХ века, как цикл романов М. Пруста «В поисках утраченного времени». Основанием для использования в данном исследовании работ отечественных лингвистов послужило обнаружение Для получения материала из сети Интернет мы пользовались русскоязычными поисковыми сайтами www.aport.ru, www.rambler.ru.

самой крупной в нашем материале серии текстов (27), начало которой положила статья Р.О. Якобсона «В поисках сущности языка».

Нами было собрано около 3000 фактов в виде различных единиц (от словоформы до текста), представляющих собой фрагменты в разных текстовых позициях (от Заголовка до Концовки). Весь материал подразделяется на три блока: 1) ПЦН в поисках/в поиске, 2) его гнездо искать(по)искатьпоиск(и), 3) микросистема аналогов.

4. Общая цель работы – дать семантико-функциональное описание предложного целевого новообразования в поисках/в поиске в рамках современной «ситуационной модели» 2 с акцентом на текстовом подходе, т. к. мы разделяем мнение многих лингвистов о том, что «текст – критерий истинности лингвистических классификаций» [Золотова и др. 1998:

469]. Проблему «совместимости лингвистических описаний» [Крейдлин, Поливанова 1987] решаем в русле интерпретационной семантики.

В своем подходе руководствуемся семантическим изоморфизмом ситуационных моделей, которые имеют «общие свойства как на более высоких (макро)уровнях, так и на более низких (микро)уровнях» [Дейк ван 1989: 87, 95]. Вследствие этого не только предложение, но прежде всего текст имеет семантическую структуру, изоморфную структуре слова [Лотман 1970: 68; Степанов 1981: 10; Белошапкова, Менькова 1995: 55], и «за «внутренней формой слова» стоит как бы в свернутом виде семантическое пространство текста». [Николаева 2000: 419].

Логика исследования.

Ключевыми задачами нашей работы являются следующие:

1) обосновать расширение современного «языка цели» за счет предложного новообразования в поисках/в поиске;

2) дать его семантический портрет на фоне аналогов;

В аналогичном значении используются также перифразы «смыслтекст», «перевод смысла в текст», «перевод ситуации в текст» [Дейк Ван 1989: 76-104; Мельчук 1995; Гак 1998: 300-309].

3) выявить семантические параметры, модель и логику (динамику) поисковой макроситуации, как одного из воплощений целевой макроситуации (ЦМС), для • определения внутренней формы изучаемого новообразования, • прогнозирования основных признаков текста-«поиска», • определения роли предложного комплекса в поисках/в поиске в текстовой поисковой структуре, • описания диапазона его функционирования (от свободной словоформы до целевого предлога) в дискурсе-тексте и «текстовом»

4) дать формальный портрет в поисках/в поиске как аналога слова.

Чтобы раскрыть ключевые вопросы исследования, нами предварительно решаются соответствующие группы практических задач:

1) анализируются парадигматические и синтагматические взаимоотношения имен путь и поиск(и), обозначающих архетипические ситуации ПУТЬ и ПОИСК(И), – главные источники «языка цели»;

2) определяются общие модельно-семантические признаки новой функциональной группы аналогов; изучаются формально-семантические условия их функционирования как предлогов; описываются признаки системности отношений между ними;

3) систематизируются основные маркеры целевой макроситуации;

выявляется базовая сочетаемость словообразовательного гнезда поиск(и) (по)искать; углубленно анализируется сочетаемость в поисках/в поиске, особенно характер заполнения его правой (целевой) валентности;

4) для составления формального портрета ПЦН проводится аспектный анализ (морфологический, морфонологический, фонетический).

5. Чтобы определить семантическую сущность предложного новообразования в поисках/в поиске и его источника – девербатива поиск(и), – мы руководствуемся взаимосвязанными методологическими принципами: 1) рассматривать языковой феномен как динамичное самоорганизующееся нелинейное явление [Телия 1996: 128] с различных сторон, привлекая данные антропоцентрических наук; 2) исследовать языковой материал в рамках «ситуационной модели»; 3) изучать и описывать иерархическую сеть связей на языковом «срезе» [Голев, Кощей, Чувакин 1990: 8] – от морфемы, рождающей поисковую семантику, до текста-«поиска», порожденного архетипической ситуацией ПОИСК(И), – учитывая внутрипредметную интеграцию, основанную на представлении о языковой целостности и системности [Жинкин 1982: 10; Леденев 1995] и изоморфизме семантики всех языковых единиц [Телия 1996: 48]; 4) выводить сочетаемостные и синтаксические свойства слова из его семантики [Апресян В. 1995]; 5) исходить из идеи уникальности языкового явления: «у каждой лексемы есть своя индивидуальная семантика, и именно она определяет набор семантических валентностей слова» [Майсак, Рахилина 1999: 61].

Учитывая неоднозначность уровневого статуса предложных новообразований – «грамматических имен» [Ляпон 1986: 15], – при анализе языкового материала мы пользуемся методами как лексикологии, так и синтаксиса. Об их синтезе, «сращивании» для изучения «глубинносинтаксических структур» текста пишут многие лингвисты [Например:

Жолковский, Мельчук 1967: 180; Телия 1996: 24 и др.]. В связи с этим мы стремимся использовать «радиальный метод» Бенвениста, опирающийся на две основные линии – семантическую и формальную [Бенвенист 1974].

Извлечение поисковой семантики (аспектное «портретирование») проводится на основе принципа «семантической сети» [Плунгян, Рахилина 1996-а]. Семантический потенциал целевого новообразования в поисках/ в поиске и спектр его семантических ассоциаций с аналогами рассматривается по принципу «фон и фигура». Используются следующие источники:

словарные материалы, этимологические справки. Проводятся различные виды лингвистического анализа: компонентный анализ ЛЗ отглагольного существительного поиск(и) и других девербативов-ассоциатов; анализ морфолого-синтаксической модели в + Пр. п. мн./ед.ч.; сценарное толкование и параметризация имени семантической ситуации ПОИСК(И); семантико-синтаксический анализ функционирования в поисках/в поиске в тексте и предложении; анализ фонетической оболочки новообразования.

Для изучения его текстовых свойств ведется векторно-ситуационный анализ лексико-грамматического окружения.

Широко используются в диссертации общенаучные методы наблюдения, описания, сопоставления, а также приемы языковых преобразований (синонимических замен и искусственного эквивалентного перифразирования целевых конструкций).

Для анализа, систематизации и классификации результатов семантических исследований используются различные таблицы. При изучении семантики, модели и логики ПМС, а также при анализе текста применяются средства символики (См.: Список сокращений и условных обозначений), чтобы «наиболее ясно и четко представить интуитивно чувствуемое»

[Крапивник 1999: 13].

6. Научная новизна. Целевая семантика, относящаяся к поздним логико-обстоятельственным отношениям (причины, следствия, мотивации уступки), продолжает свое формирование в современном русском языке.

Сложные нелинейные дискретные отношения, связывающие явления, события в причинно-следственные, мотивационно-целе-результативные цепи и круги, получают взаимоисключающее толкование в различных антропоцентрических сферах. Так, лингвисты, изучающие целевые отношения, отмечают их сложность, парадоксальность и дают очень осторожные определения концепта «цель». Ср.: «Разумным выглядит допущение, что цель – … сложное понятие, сводимое к понятию результата и содержания: цель – это то, что некто хочет (содержание чьего-л. желания) и считает, что может каузировать (результат каузации) с помощью имеющихся в его распоряжении ресурсов» [Апресян 1974: 129]; «Топос «цель» является синтезом двух предикативных связей: времени и причины-следствия. Субъект предшествует предикату, и если нет предшествующего субъекта, то нет последующего предиката. Данная связь обозначает некоторую модель последовательностей, которая может реализоваться, а может не реализоваться» [Соколов 2001].

Если цель конкретная может быть представлена как точка, финиш или предел, то абстрактная цель превращается в процесс [Арутюнова 1992:

20]. Категория «цель» чаще рассматривается в русле более емкого понятия «целенаправленная деятельность» [Труб 1993, 1999], которая «концептуализируется в языке как движение вперед, продвижение к пункту назначения – намеченной цели в физическом, социальном или ментальном пространстве» [Рябцева 1999: 119].

На наш взгляд, для лингвистической интерпретации парадоксальной категории «цель» необходимо глубоко исследовать своеобразие целевых отношений, опираясь на анализ интенциональных действий, которые могут быть рассмотрены как «бинарные операторы изменения возможных миров» и имеют «три фазы: ментальное состояние (желания, решения, цели, намерения – о их внутренней структуре мы имеем лишь очень туманное представление...), собственно действие … и последствия этого действия» [Дейк ван 1978: 285-286].

В связи с тем, что значение цели ситуативно [Евтюхин 1996: 140], мы считаем необходимым, вслед за Н.Д. Арутюновой, изучать новые семантические ситуации, расширяющие современные языковые ресурсы для выражения целевых отношений. Выдвигая в качестве источника «языка цели» архетипическую ситуацию ПОИСК(И) и изучая порожденное поисковой семантикой предложное целевое новообразование в поисках/в поиске, мы предпринимаем попытку подойти к исследованию целевой семантики со стороны определения сценарного механизма ПМС, то есть с текстового, постсинтаксического, пространства.

7. Теоретическое значение работы состоит 1) в использовании при описании языкового материала современной «ситуационной модели синтеза», к разработке которой лингвисты «лишь только подошли» [Гак 1998: 300]; 2) в обосновании расширения современного «языка цели» за счет семантической ситуации ПОИСК(И); 3) в разноаспектном описании семантико-функциональных свойств порожденного ею предложного целевого новообразования в поисках/в поиске; 4) в определении продуктивности структурно-семантической модели в + Пр. п.

мн./ед. ч. для формирования новой ФГ в надежде (на), в ожидании, в погоне (за), в поисках/ в поиске, в попытках/ в попытке, в расчете (на); 5) в выявлении и описании основных композиционно-семантических признаков текста-«поиска» и изучении его порождающей способности.

Практическая значимость. Результаты данного исследования могут быть использованы для 1) многоаспектного описания новейших достигательных образований в лексикографических изданиях; 2) разработки спецсеминаров, спецкурсов и методических пособий по проблемам анализа текста, синхронной переходности, функциональной омонимии; 3) практической работы в различных сферах массовой коммуникации, которым свойственна речевая «модельность» [Караулов 1992]; а также для 4) составления поисковых, учебных, игровых компьютерных программ.

Выявление основных признаков структурно-семантического типа текста-«поиска» может быть использовано при лингвостилистическом, филологическом, системном анализе текста любой функциональной принадлежности как в целях изучения самих текстов, так и для обучения школьников, студентов, учителей гуманитарных специальностей композиционно-семантическому, векторно-ситуативному анализу текстов.

8. Положения, выносимые на защиту:

1) Девербатив, обозначающий целевую макроситуацию ПОИСК(И), является семантически активным (модальным) словом, воздействующим на смысл других слов. Считаем, что имя этой ситуации расширяет список ситуативных слов, продуцирующих «язык цели» (ПУТЬ, ловля/поимка, охота, стрельба, покупка и др.), и становится соизмеримым с метафорическим образом ПУТЬ – главным источником целевых средств в современном русском языке.

2) Полагаем, что ПЦН в поисках/в поиске является продуктом амбивалентной поисковой семантики: в структуре поисковой макроситуации исследуемое предложное новообразование выступает в качестве «моторной программы» [Кубрякова 1992], или модального «шва» [Гаспаров 1996], и переводит левую микроситуацию в правую ( / / ). Оно произведено по модели в + Пр. п. мн./ед. ч. и представляет центр впервые выделяемой функциональной группы структурно-семантических аналогов в надежде (на), в ожидании, в погоне (за), в поисках/в поиске, в попытках/ в попытке, в расчете (на). Основной вариант в поисках в большей степени отражает сложные достигательные отношения; имеет гармоничную звуковую оболочку.

3) Семантика, модель и логика поисковой макроситуации, представляющие внутреннюю форму слова поиск(и), носят изоморфный (амбивалентный: ) характер на всех языковых уровнях (слово дискурстекст «текстовое» предложение). Поисковая модель реализуется в динамичном композиционно-семантическом типе текста-«поиска», отражающем основные параметры ПМС, и проецирует поисковые пропозиции. В поисках (в поиске) выступает суперпредикатом: 1) в дискурсе-тексте функционирует в качестве семантической оппозиционно-векторной «скрепы» между предтекстом () и посттекстом () и выполняет надтекстовую, внутритекстовые, интертектуальные и др. функции; 2) в простых полипропозитивных предложениях а) функционирует как свободная словоформа и формирует главный или дополнительный предикативный центр (С-пропозиции), б) является новым целевым релятивом, устанавливающим оппозиционно-векторные отношения между амбивалентными центрами (Л-пропозиции).

9. Апробация работы. Основные результаты исследования были представлены в виде докладов (как в очной, так и в заочной форме) на международных и региональных конференциях: «Современные проблемы высшего образования в странах АТР» (Владивосток, 1998), «Семантика языковых единиц» (Москва, 1998), «Синтаксические связи и синтаксические отношения» (Ставрополь,1998), «А.С. Пушкин: эпоха, культура, творчество» (Владивосток, 1999), «Российские соотечественники в АТР.

Культура, миротворчество, экология» (Тихоокеанский форум,1999), «Новое видение культуры в XXI веке» (Владивосток, 2000), «Актуальные проблемы филологии в вузе и школе» (Тверь, 2000), а также на конференциях Приморского института переподготовки и повышения квалификации работников образования (1998 – 2000). Основные положения работы отражены в десяти публикациях.

Результаты научной работы использовались в лекционнопрактических, консультационных занятиях, а также в интегрированных полилогах, проводимых на курсах повышения квалификации работников школьного образования Приморского края, на факультете повышения квалификации преподавателей русского языка вузовских подготовительных отделений г. Владивостока, в районных методических кабинетах и школах края.

10. Структура диссертации.

Работа состоит из Введения, четырех глав, Заключения, Библиографического списка литературы, включающего около 260 наименований, Списка источников языкового материала, Списка сокращений и условных обозначений, трех приложений. Тематика глав отражает контекст и логику исследования: I. «Проблемы лингвистической интерпретации целевой семантики»; II. «Вопросы формирования микросистемы предложных целевых новообразований в современном русском языке»; III. «Материалы к семантико-формальному портрету предложного целевого новообразования в поисках/в поиске»; IV. «Функционирование в поисках/в поиске в дискурсе-тексте и предложении».

Проблемы лингвистической интерпретации В главе освещаются вопросы, связанные с объектом исследования:

1) проблематика, с которой соприкасается работа; 2) что такое цель? 3) какие образы продуцируют «язык цели» и ложатся в основу ее языковой интерпретации? 4) каковы основные маркеры целевой макроситуации?

1.1. Проблематика, с которой связано наше исследование, входит как в широкий контекст антропоцентрических проблем, так и в круг конкретных лингвистических вопросов, т. к. в языковой картине мира понятие цели занимает одно из центральных мест.

1.1.1. Прежде всего необходимо определить общее толкование концепта цель. Эта необходимость порождена тем, что цель относится к любой сознательной деятельности и связана с такими модальными явлениями, как «реальный/нереальный мир» [Дейк ван 1978: 325], «иные миры»

[Арутюнова 1992: 15], «различные миры» [Cтепанов 1997: 762], «эпистемические (возможные) миры» [Переверзев 1998: 24-52], и определяется в зависимости от когнитивных представлений о базисной модели мира и ее языковой концептуализации [Караулов 1976; Булыгина, Шмелев 1997; Арутюнова 1992, 1998; Рахилина 2000 и др.].

В мировоззренческих подходах к лингвистической интерпретации понятия цель мы опираемся на справочные данные смежных наук: философии [ФЭС 1983; СЭС 1984; СФ 1995; СС «Ч-к и общ-во» 1996; Гессен 1998 и др.]; психологии [Александров 1995; Ильин 1995; Харламенкова 1995 и др.]; культурологии и филологии [Степанов 1997]. Концептуальными лингвистическими работами для данного исследования считаем труды Н.Д. Арутюновой [1992, 1998].

Традиция толкования концепта цель восходит к Аристотелю, который для обозначения цели пользовался термином «то, для чего» или парадоксальными определениями «причина целевая», «конечная причина бытия (causa finalis)» [Аристотель 1934: 275, 37]. Кольцевое толкование значения слова «цель» дается и в словаре В. Даля, отражающем российские культурные традиции XIX века: «Конечное желанье, стремленье, намеренье, чего кто силится достигнуть … Цель, начало или корень дела, побужденье; … вершит дело конец, цель, достиженье ея» [Даль-IV 1991:

578], и в современном философско-культурологическом исследовании Ю.С. Степанова [1997], в частности в дискуссионной статье «Причина и Цель. Эволюция» [753-775]. Единый концепт «причина – цель» (авторский перевод аристотелевских терминов «целевая причина», «конечная причина») «существует только в контекстах «ансамблей», «систем», где всякая цепочка причинно-следственных отношений мыслится не изолированно, а включается в некоторую более общую систему … в концепте «причинацель» суть состоит не только в том, что причина оказывается целью, но и обратно – цель превращается в причину, суть – в идее к р у г о в о р о т а»

[Там же: 768].

1.1.2. Естественный язык дает немало примеров синкретизма причинной и целевой семантики: даже эталонный целевой предлог для первоначально выражал как целевое, так и причинное значение в зависимости от позиции по отношению к глаголу [Лозбэ 1965: 11-13]; нередко на причинный вопрос Почему? звучит целевой ответ Для того, чтобы…. В связи с этим существует два основных логико-семантических подхода к изучению целевых отношений в современном русском языке.

С одной стороны, диффузное понятие цели не вычленяется и рассматривается в пределах единого семантического поля обусловленности [Лозбэ 1965; Медынская 1973; Кустова 1993; Евтюхин 1996; Евтюхин 1997; Ярыгина 1998 и др.]. Во второй половине ХХ века все отношения обусловленности были объединены на основе их общих семантических признаков: «предикативность», «биситуативность», «несимметричность»

[Евтюхин 1996: 140-142].

Как правило, категория цель на всех языковых уровнях рассматривается в паре отношений причинно-целевых: «… причина и цель – это семантические модификации объективных отношений причинения, разные версии причинности» [Ярыгина 1998: 192]; «Цель является субъективным аналогом причины: канонические целевые конструкции имеют регулярные соответствия, построенные по схеме Х делает Р, потому что хочет Q»

[Кустова 1993: 151]. Причина и цель на фоне других отношений обусловленности тяготеют друг к другу по самому низкому уровню требований к расчлененности, развернутости, эксплицитности выражения [Евтюхин 1997: 35-38].

В связи с этим для изучения основных параметров целевой семантики и способов ее выражения представляет ценность исследование разных зон поля обусловленности как в простом, так и в сложном предложении [Устинов 1969; Штыкало 1971; Прияткина 1990; Теремова 1987; Малащенко 1988; Иорданская, Мельчук 1996; Леденев Ю.Ю. 1996, 1997; Тимофеева 1996; Мусько 1999; Николаева, Фужерон 1999 и др.].

С другой стороны, изучение целевых отношений состоит в исследовании глубоких различий между концептами причина – цель, мотив – цель, назначение – цель, предназначение – цель, направление – цель, следствие – цель, результат – цель.

Исследователи данного направления 1) поставили вопрос о специфике категории цели как языкового явления [Зубова 1972; Ягодникова 1973;

Крейдлин 1992]; 2) установили, что цель присутствует в языке лишь при наличии активного деятеля [Зубова 1972: 225], что целевое значение представляет собой сложный семантический комплекс, ядром которого является «преднамеренное, ирреальное, желаемое действие» [Ягодникова 1973:

70], что целевые отношения маркируются вопросом зачем?, а не для чего?

[Крейдлин 1992: 27]; 3) сформулировали лингвистическую версию основных параметров концепта цель: «преднамеренность»/«неспонтанность»

процесса формирования цели, «ирреальность», «желаемость»/ «принадлежность внутренней интимной сфере субъекта», «субъективность», «амбивалентность», «результативность», «соотнесенность с временным планом», «достижимость цели», «соотнесенность с ценностным аспектом жизни» [Зубова 1972; Ягодникова 1973; Радзиевская 1992]; 4) идентифицировали категорию цель с категориями «действие», «активный процесс», «целесообразную деятельность» [Там же; Труб 1993]; 5) провели анализ категорий причина – цель и определили, что отрицание – показатель различия между причиной и целью на поверхностном уровне их отношений, а управляемость (т. е. наличие деятеля, управляющего ситуацией) – на глубинном уровне [Рахилина 1989]; 6) положили начало поиску и изучению источников «языка цели» – образов пути, стрельбы, охоты, овладения, покупки [Арутюнова 1992: 18-19]; 7) наметили принципы описания компонентов и этапов целесообразной деятельности [Жолковский 1964; Труб 1993, 1999; Рябцева 1999]; 8) подошли к изучению видов поисковой деятельности как одного из важнейших воплощений целесообразной деятельности [Труб 1999].

Современной попыткой найти третий путь лингвистической интерпретации понятия цель выглядит, с одной стороны, вычленение этого «топоса» в ряду 15-ти универсальных элементов, регулирующих «связи между единицами языка на уровнях текста и предложения», с другой – его определение через синтез связей «время» и «причина» [Соколов 2001].

Наша работа выполнена в русле второго направления.

1.1.3. К кругу специальных работ, посвященных способам формального выражения целевых отношений (наречия, инфинитивы, предложнопадежные формы, предлоги, союзы), относятся 1) труды по истории становления и развития семантики и системы употребления эталонных целевых релятивов в простом предложении – первообразных целевых предлогов для и ради [Лозбэ 1965; Ушакова 1974]; 2) работы по изучению парадигматических соотношений первичных и вторичных целевых предлогов для, с целью, в целях и союзов чтобы/чтоб, с целью того чтобы, в целях того чтобы, а также отношений взаимозаменяемости, целевых компонентов, которые они связывают (детерминантов и придаточных предложений) [Соседко 1988; Варюшенкова 1994]; 3) многоаспектное исследование сходств и различий между целевыми квазисинонимами для и ради, осуществленное В.Ю. Апресян [1995]; 4) словарные статьи, толкующие значение этих предлогов, особо ценные из которых составлены И.Б. Левонтиной [1995, 1997].

В специальных работах, посвященных различным синтаксическим средствам выражения смысла цель в простом и сложном предложении, прослеживается стремление лингвистов 1) дать характеристику формально-грамматических свойств отдельных целевых конструкций, в частности инфинитивных – с эталонным союзом чтобы [Зайцева (Меновщикова) 1972: 23-31, 1978: 63-70; 1983]; 2) расчленить сложный процесс достижения цели на отдельные этапы [Соседко 1988: 99-102]; 3) найти и интерпретировать инвариантные компоненты (синонимично используются термины «параметры», «маркеры») целевой семантики, а также уточнить форму их выражения. Например, определены такие семантические и структурные параметры целевых конструкций, как «одушевленный субъект», «расчленение процесса достижения цели», «бинарность» целевой конструкции, «прямое и обратное соотношение частей», «соотношение цели и гипотетического результата действия», «достижение результата в будущем», имплицитные значения «ирреальной модальности с оттенком желательности и долженствования» и «вневременности» и др.[Соседко 1988: 99-100, 1998:

119-121; Ярыгина 1998:192]. Выявлены некоторые модальные показатели (ЛСГ глаголов, имен существительных), сопровождающие целевые структуры и противопоставленные друг другу в двух соотносительных частях [Соседко 1998: 120-121]. Уточняется перечень всех средств связи и выявляются все возможные конструкции – как собственно целевые, так и те, в которых целевое значение сочетается с другими значениями [Сон Мен Гон 1998].

1.1.4. Целевые отношения содержат обязательное указание на активную и содержательную деятельность субъекта. Поэтому нам представляется особенно плодотворным изучение своеобразия целевой семантики в связи с анализом сущности и сложной структуры самих интенциональных действий [Апресян 1967, 1974; Кильдибекова 1975; Падучева 1996: 22, 92Кустова 1996; Ким 1999], имеющих в своей полевой структуре десятки основных и периферийных элементов [Гак 1998: 446-447].

Слова, обозначающие целенаправленные действия, определяются как «бинарные операторы изменения возможных миров» [Дейк ван 1978], «предикатные», «операторные», «валентные» слова, показывающие, «какие операции надо произвести над записями ситуаций» [Апресян 1974:

129-130], как «динамичные предикаты», наделенные «семантической памятью» [Арутюнова 1998: 43]. Эти предикаты представляют собой свертки ситуаций, матрицы будущих высказываний [Кацнельсон 1984: 5]. «Глагол – ядро маленькой драмы» [Кубрякова 1997] – поэтому в современных исследованиях для изучения семантики глагольных лексем используется особый формат толкования – сценарий. Глаголы являются семантическим и структурирующим центром целевой макроситуации двуситуативного характера [Евтюхин 1997: 51-52]. В связи с этим изучение такой морфологосинтаксической залоговой категории, как переходность (валентность) глаголов, необходимо для составления модели управления глагольных слов, чтобы выйти на сложную семантику и структуру целеустремленных действий, обращенных к перспективному плану (), т. е. к будущему, к цели/результату [См.: Арутюнова 1980: 238; Шатуновский 1996: 277; Гак 1998: 665-666].

1.1.5. Нас привлекает, что валентные лексико-грамматические модели [Апресян 1967; Клобуков 1986; Труб 1993; Падучева 1998 и др.] позволяют подойти к изучению компонентной структуры целевой ситуации не столько на уровне предложения, сколько на уровне текста, поскольку целевые отношения, как и все отношения обусловленности, являются «структурно-семантическим центром текста» [Теремова 1978: 9], одним из «краеугольных компонентов архитектоники текста» [Евтюхин 1997: 3]. В таких суперсинтаксических исследованиях, как Ляпон 1979, 1986, 1988-б;

Венцль 1998; Леонтьева 1998; ДT 1999: 282-299, содержатся отдельные наблюдения над характером реализации целевой семантики в тексте. С нашей точки зрения, на основе изучения изоморфных моделей интенциональных предикатов возможен подход к разработке структурносемантической типологии текстов, к чему стремятся многие исследователи структуры и поэтики текста [См.: Лотман 1970; Бухбиндер, Розанов 1975;

Дейк ван 1989; Гаспаров 1996; Золотова и др. 1998; Лукин 1999; Николаева 2000 и др.].

1.1.6. Интересующая нас проблематика просматривается также в контексте аспектологии в связи с исследованием видовой грамматики, толкуемой на основе семантических параметров ‘предел’, ‘результат’, ‘попытка’, ‘успех’,‘цель’ [Бондарко 1973, 1985; Гловинская 1982; Маслов 1984; Падучева 1986,1996; Плунгян 1989; Гак 1996; Милютина 1998 и др.].

Напряженные поиски инварианта в семантике глагольного вида, а также исследования в области частных видовых значений приводят к далеко не однозначным выводам. Для нас представляются значимыми подходы, выходящие за рамки собственно аспектологии. Так, в [Апресян 1974: 83-84] толкование значений СВ и НСВ проведено с помощью семантического примитива пытаться; в [Гловинская 1982: 130] формат толкования результативности (СВ/НСВ) целенаправленных глаголов типа ловить связывается со значением ‘цель’. Особо ценными представляются отдельные наблюдения лингвистов за семантикой «дефектных», «нетривиальных» в видовом отношении глаголов [Падучева 1996: 22, 89, 93], к которым принадлежит и исследуемый нами глагол (по)искать.

1.1.7. С целевыми отношениями тесно связано изучение значений модальных глаголов, особенно тех, которые содержат компоненты значения ‘цель’, ‘хотеть’, ‘желать’, ‘мотив’, ‘интересы’, ‘результат’, ‘итог’ и имеют тенденцию к включению в свое ЛЗ указания на «целевое событие» [Арутюнова 1976: 128, 170]: ожидать, надеяться, рассчитывать, пытаться, хотеть, мечтать, жаждать [НОССРЯ-I: 70, 112-113, 180, 303, 456]. Целевой компонент выявляется также при исследовании семантики определенных глагольных ЛСГ [Васильев 1981, 1990], в частности таких групп, к которым с каждым годом возрастает исследовательский интерес: глаголы «интеллектуального действия» [Скворецкая 1985], «достигательные» [Золотова 1988: 351], «ментального поля» [Гак 1993], «оптативные» [Алтабаева 1998],, «конативные» [Милютина 1998], «предикаты поисковой деятельности» [Труб 1999], «глаголы волеизъявления» [Гуревич 2000: 76-77] и др. Глаголы подобной семантики, по нашим наблюдениям, являются источниками «языка цели».

Во многих работах отмечается специфичность словообразовательной модели и уникальность видовой семантики «дефектного» глагола искать.

Нами собран значительный материал о глагольном гнезде (по)искать и отглагольном существительном поиск(и).

1.1.8. Вопрос становления целевых новообразований предложного типа связан с комплексом проблем, отраженных в функциональносемантических исследованиях первообразной и производной служебной лексики, в частности предлогов [Бондаренко 1961; Леонтьева, Никитина 1964; Леоненко 1968; Кобзарева, Лахути 1971; Скиба 1974; Чистяков 1974;

Двинянинова 1978; Засорина 1979; Игнатова 1985; Леденев 1988; Камынина 1999: 208-211 и др.]; с проблемами теоретической интерпретации и лексикографического представления неполнозначной лексики [Рогожникова 1974; Крейдлин, Поливанова 1987; Ляпон 1978, 1988; Плунгян, Рахилина 1996; НОССРЯ-I и др.]. В справочных целях нами используются специальные словари, в которых дан опыт описания служебных слов и их эквивалентов: Бондаренко 1961: 48-61; Рогожникова 1991; Путеводитель 1993;

Богданов 1997; ДСРЯ 1998; СССРЯ 1997.

1.1.9. Увеличение релятивных ресурсов для выражения целевых отношений происходит за счет динамичных явлений переходности [Бабайцева 2000], которые в семантическом отношении представляют собой «сложение с наращением» [Голев, Кощей, Чувакин 1990: 8]. Процесс формирования производных целевых предлогов из предложно-именных форм (препозиционализация) изучается как в аспекте диахронии [Финкель 1962;

Очерки 1964: 262-264; Черкасова 1967: 79-87 и др.], так и в синхронном плане [Штыкало 1991].

В своем диссертационном исследовании мы проводим синхронное семантико-функциональное исследование предложного комплекса в поисках/в поиске и его аналогов в традициях лингвистической школы, сформированной, начиная с 50-х гг., на кафедре современного русского языка Дальневосточного государственного университета А.Ф. Прияткиной, ее коллегами и учениками: М.А. Леоненко [1968, 1979], Е.А. Стародумовой [1985, 1997], Г.Н. Сергеевой [1998] и др. Изучение еще не зарегистрированных как эквиваленты слов предложных новообразований [Сергеева 1998: 140] основывается на кафедральной картотеке слов-гибридов и служебных слов неопределенной категориальной принадлежности, а также на «Словнике предложно-падежных форм, употребляющихся в служебной функции (Вторичные предложные образования)», составленном Л.Н.

Дровниковой [1992-1997]. В последние годы эта группа лингвистов обращает особое внимание на выявление текстовых функций служебных слов и их эквивалентов: Прияткина 1997, 1998; Стародумова 1997; Сергеева 1999.

1.2. Мировоззренческие подходы к определению понятия «цель»

Чтобы определить это понятие, необходимо 1) выбрать ту модель мира, для понимания которой необходимо целеполагание; 2) найти адекватные понятия для отождествления концепта цель.

1.2.1. Различаются две базисные модели мира.

В «архаичной», «мифологической» модели идея замкнутого круга, с отсутствием начала и конца, воплощает представление человека о вечном, цикличном времени и движении по кругу в одном направлении. «На фоне такого мироощущения концепт цели не может обрести основополагающий для деятельности человека статус: мотив, действие и цель образуют нечленимый комплекс» [Арутюнова 1992: 17]. В этой модели жизнь человека и природы неразделима, ориентирована назад, в прошлые действия (), к старым образцам. В «новой», «исторической» модели мира отношения между человеком и природой антропоцентричны. Образ времени представляется линией, и модель жизни человека в связи с этим определяется как движение вперед, в будущее (). В этой модели мироустройства акцентируется новое.

Объяснение двух основных моделей мира относительно понятия «цель» таково: 1) при мифологическом мировосприятии (иногда оно отождествляется с восточным типом мышления) цель синкретична и не вычленяется из действия и его мотивационной сферы; 2) осознание цели, ее вычленение характерно для человека исторического (нередко понимаемого как европейского), исповедывающего идею линейности развития мира, «идущего» из прошлого в будущее, от старого к новому, слева направо (), адекватно европейской традиции линейного развертывания текста.

Кроме того, если следовать главным научным концепциям толкования модели мира (аристотелевской и галилеевской), то интерпретация мира может быть представлена 1) или как целесообразное, телеологическое (гр.

telos – ‘цель’) понимание мира, ориентированное на будущее (для того, чтобы), 2) или как его причинное, каузальное (лат. causa – ‘причина’) объяснение, ориентированное на прошлое (потому что) [См.: Степанов 1997: 764].

1.2.2. С какими понятиями ассоциируется цель? Точка это или действие/процесс? Начало или конец действия? «… ц е л ь – это преднамеренное, желаемое, ирреальное действие (хотя и предполагается возможность его осуществления), порождающее действие средства, но следующее за ним в реальной действительности» [Ягодникова 1973: 66]; или «Цель – это конечная точка некоторого движения: к целям идут, приходят, к ним ведут различные пути …, к ним постоянно стремятся» [Крейдлин 1992: 25]. «С целью одновременно ассоциируется и начало (замысел) и конец (его осуществление)» [Арутюнова 1992: 19]. Схематическая интерпретация В.Б. Евтюхиным сложноподчиненного предложения с целевым придаточным Потапов догадывался, что она не ложится, для того чтобы разбудить его к поезду также свидетельствует о кольцевой структуре целевой конструкции [Евтюхин 1997: 57]: « в той коллизии, которую обозначает целевая макроструктура, микроситуация цели оказывается и начальным (Н), и конечным (К) пунктом развертываемой коллизии …:

1_ Н …она не ложится, чтобы разбудить его… Следовательно, цель интерпретируется лингвистами по-разному:

1) как действие (движение) /процесс, 2) как конечная точка («финальные»

союзы, конструкции), 3) как начальная точка действия (движения) /процесса (‘хотеть’, ‘желать’).

Нам представляется, что в этих определениях нет противоречия, так как цель является динамичной макроситуативной категорией, в основе семантики которой заложено целенаправленное действие/движение субъекта (= = = = = *) и механизм отношений между начальной и конечной микроситуациями ( / / ).

1.3. Главные источники «языка цели»

В концептуальной статье Н.Д. Арутюновой называются основные источники «языка цели»: образы пути, стрельбы, охоты, овладения предметом, покупки предмета. «Нет, однако, сомнения в том, что образ пути является на русской почве основным источником «языка цели» [Арутюнова 1992: 18] – источником, адекватным линейной модели жизни, отражающим «метафору движения» [РЯ конца ХХ: 246], связанным с «основоположной семантической категорией архетипической модели мира –д в и ж е н и е м» [Невская и др. 1998: 442].

В нашей работе под термином «образ» понимается модель реальной ситуации в мышлении и языке («когнитивная реконструкция таких фрагментов мира» – Апресян 1967: 82); он используется наряду с синонимичным сочетанием «семантическая ситуация».

Перечень источников языковых ресурсов, выражающих целевые отношения, можно расширить также за счет образов погоня/преследование, ловля/поимка, разведка, исследование и др., но все они просто станут в уже названный ряд. В нашей работе в качестве образа, соизмеримого с пространственным образом ПУТЬ, выдвигается пространственно-временная ситуация ПОИСК(И).

Мы выдвигаем гипотезу о том, что естественная архетипическая 3 ситуация-образ ПОИСК(И), поглощающая остальные более конкретные образы (охота, ловля, погоня, стрельба, разведка и др.), является источником «языка цели», соизмеримым с образом ПУТЬ.

1.3.1. Парадигматические и синтагматические взаимоотношения слов, обозначающих эти образы, различны.

1) Слова путь и поиск(и) квазисинонимичны 4: в их основе лежит общая метафора движения (пространственного перемещения), с той разницей, что в семантике слова путь акцент поставлен на темпоральнодинамическом аспекте ситуации, а в значении хронотопного слова поиск(и) – как на темпорально-динамическом, так и на пространственнопредметном аспекте ситуации. Это утверждение можно проверить сочетаемостью этих слов со словом время:

От гр. archetypos – первообраз, модель [Эсалнек 2000].

Термин используется в истолковании Апресяна 1974.

время поиска (–ов); *время пути.

Кроме того, если образ путь базируется на чистой метафоре пространственного перемещения, то значительно более сложный образ поиск(и) включает в свою семантическую орбиту и направленность на достижение цели (предмета). Ср. свернутые пропозициональные словосочетания:

путь времени – слово путь обозначает ‘движение’ субъекта действия (в позиции субъекта выступает время);

поиск(и) времени – слово поиск(и) имплицитно содержит значение ‘субъект’ и правую (целевую) валентность, направленную на достижение ‘цели’ (времени);

2) Эти слова-образы вступают в прямые и обратные идентифицирующие отношения с именем концепта цель:

В философских и религиозных контекстах путь и поиск(и) превращают саму модель жизни в ее цель и адекватны по своей семантике слову искания (‘устремление к чему-л. новому, попытка найти новые пути’) [СРЯ-I 1985: 676].

Однако путь и поиск(и) по-разному вступают в словосочетания со словом цель:

3) Эти образы представляют собой перенос метафоры движения на человеческую жизнь – как внешнюю, так и внутреннюю, поэтому они могут быть идентификационными характеристиками такого глобального понятия, как жизнь:

жизнь – это путь; жизнь – это поиск(и).

4) Слова путь и поиск(и) противопоставлены друг другу в пользу последнего по отсутствию/наличию семантического компонента ‘воля’ (‘хотеть’, ‘хотение’) – релевантному модальному показателю целевых отношений.

5) Слово поиск(и), включающее в свою семантику компонент ‘цель’, и слово путь, ориентированный на цель/пункт прибытия, обычно содержат положительную оценку.

6) Эти слова могут составлять друг с другом грамматически статичные словосочетания-антиподы:

путь поиска (-ов) – замкнутое в своей семантике определение, поиск(и) пути – семантически разомкнутое объектно-целевое сочетание.

7) В своей динамичной форме (в + Пр. п.) путь и поиск(и) могут представлять предикативные характеристики системообразующих понятий:

общество (‘в движении’, общество (‘движется к какому объекту?’ животное ‘в развитии’) ‘движется, развивается для чего?

Гармоничная (левая и правая) сочетаемость хронотопного образа со словом цель демонстрирует его полную адекватность целевой семантике, свидетельствует о том, что компонент ‘цель’ входит в состав семантики слова поиск(и).

1.3.2. С нашей точки зрения, результаты сравнения этих слов – образов, воплощающих пространственную модель ПУТИ и пространственновременную модель ПОИСКА(-ОВ), применительно к выполнению ими роли основного источника современного «языка цели» работают в пользу динамичной ПМС, тем более что Н.Д. Арутюнова признает, что аналогия ситуации целенаправленной деятельности с образом ПУТЬ не обеспечивает полностью «язык цели», так как «движение к цели отличатся от движения к месту назначения тем, что цель существует в возможном мире, а пункт прибытия – в реальном» [1992: 19]. Считаем, что недостаточность образа ПУТЬ связана с тем, что он обозначает линию (одномерное понятие). В нашем же случае ПОИСК(И) – первородная многомерная целевая макроситуация, включающая как реальный, так и ирреальный планы. Подробный анализ ПМС может прояснить наше понимание цели, так как структура поисковой деятельности «вполне изоморфна структуре любой целесообразной деятельности» [Труб 1999: 148].

Таким образом, семантическая ситуация ПОИСК(И) адекватна и синкретична по отношению к обеим базовым моделям мира: с одной стороны, ее сценарий относится ко всей системе «Человек – Общество – Природа» и к каждому понятию в отдельности, поэтому может ассоциироваться с движением по кругу; с другой – содержит в себе образ линейного движения по прямой или кривой и, имея правую отглагольную предметно-целевую валентность, отделяет и акцентирует цель. В этом образе цель может объединять в себе все парадоксы своей идентификации: она может осознаваться и как начало движения (так как поисковая семантика содержит в своей внутренней форме мотивационный компонент ‘хотеть’), и как конец (т. к. цель, объект поисков, планируется как желаемый результат). В зависимости от характера заполнения целевой валентности (лицо – нелицо, конкретное – абстрактное, ценностная ориентация, оценка и др.) цель может пониматься одновременно как точка (конечный неподвижный объект поисков) и как процесс (движущаяся или отодвигающаяся – живая или абстрактная – цель). При этом достижение конечной точки гипотетично и цель уподобляется трансцендентальному горизонту, удаляющемуся по мере кажущегося приближения, а сам процесс поисков становится «целью в себе». Ср.: поиск(и) карандаша, пропитания, хлеба насущного, беглянки, шпиона, жениха, ночлега, работы, удачи, защиты, неприятностей, философского камня, красоты, идеала, истины, Бога… Считаем, что для изменяющейся на рубеже веков модели мира [Степанов 1985: Гл. IV; Арутюнова 1998: 403] неуловимая цель может быть адекватно определена через анализ динамичной семантической ПМС.

1.4. В поисках маркеров обобщенной целевой макроситуации Под ситуацией понимается, с одной стороны, «фрагмент мира» [Дейк ван 1989: 82], или реальная, «внеязыковая ситуация» [Апресян 1967: 5], с другой – «когнитивная реконструкция таких фрагментов мира» [Там же:

82], т. е. модель реальной ситуации в мышлении и языке, или «образ», в терминологии Н.Д. Арутюновой. Нас интересует толкование ситуации, которое отражает концептуализацию в языке связей между предметами/ явлениями реального мира и имеет текстовый потенциал: как модели управления глагольного слова [Апресян 1974: 133-156] В данном разделе мы стремимся обобщить и актуализировать отмеченные в разных исследованиях структурно-семантические признаки целевой макроситуации, стержнем которой является семантико-синтаксическая модель глаголов целенаправленной деятельности.

1.4.1. Целевые отношения изначально композиционны (т.е. носят структурированный характер): они причисляются к более поздним логикообстоятельственным отношениям и являются сами по себе «знаком самостоятельной ситуации» [Клобуков 1986: 58], которая оперирует другими ситуациями, образуя сложную номинацию – макроситуацию [Там же; Евтюхин 1997: 57]. В силу своей композиционности целевая семантика, как и все отношения обусловленности, относится к основным текстообразующим категориям, средством «логической связи между отдельными предложениями в тексте» [ДТ 1999: 292].

1.4.2. ЦМС является по своей природе ситуацией будущей («Целевой структуре свойственно будущее время» – Ягодникова 1973: 57; «цели расположены в будущем» – Крейдлин 1992: 25). В свою очередь будущее время, «которое есть не что иное, как настоящее, проецированное в будущее, … предполагает предписание, обязательство, уверенность, то есть субъективную модальность» [Бенвенист 1974: 279-280]; иными словами, будущая ситуация интерпретируется как вероятностная, потенциальная, ирреальная («Цель является ирреальным действием. Его еще нет в действительности, и неизвестно, будет ли оно реализовано вообще» – Ягодникова 1973: 59), – следовательно, целевая ситуация интерпретируется как модальная. Она представляет собой «моделирование связи между субъектом целеполагания и целью в виде определенной временной дистанции»

[Радзиевская 1992: 33].

В то же время будущая ЦМС является ситуацией перспективной (), т. е. следующей, позже по отношению к раньше» [Бондарко 1996: 167].

Вследствие этого первичной и естественной по отношению к действию (глаголу) является постпозиция (после или позже) обстоятельства цели или придаточного цели. Эта «правая» позиция является релевантной для определения собственно целевой семантики, а также для ее отличия от причинного, мотивационного значения и от несобственно-целевых отношений (‘назначения’, ‘необходимого основания’, ‘антицели’ – АГ-70: 725Рахилина 1989: 47-48, 1992).

1.4.3. Для целевой макроситуации характерна фундаментальная бинарная векторная оппозиция между прошлым (левой валентностью, предтекстом причиной, мотивом, старым, известным, знакомым, ложным, преграждающим, мешающим, неосвоенным, скрытым, искомым, темой…) и настоящим-будущим (правой валентностью, посттекстом целью, результатом, новым, неизвестным, незнакомым, правильным, истинным, преодолевающим, разрешающим, освоенным, открытым, найденным, ремой…). Оппозиция полярных, антиномических понятий – «двойственная структура», «составляющая «подлинную реальность языка» [Бенвенист 1974: 284, 279-280], представляющая проявление общего антропоцентрического противопоставления «мира Я» и «мира не-Я» [Степанов 1997: 60подчеркивает амбивалентность процесса формирования цели и биситуативность целевых отношений. Эта оппозиция афористично сформулирована Н.Д. Арутюновой: «Новое смотрит в будущее с оглядкой на прошлое» [1998: 699].

Бинарная оппозиция не только сохраняется, но и осмысляется более компактно при событийном амбивалентном представлении о времени в тексте (в терминах «временного порядка» – раньше – позже) в сравнении с дейктическим представлением (прошедшее – настоящее – будущее).

Целевая композиция, в основе которой лежит метафора движения к предмету/цели (= = = = = *), является асимметричной: конечная точка (цель, результат) представляется более важной, акцентированной, чем начальная (мотив, причина) [Майсак, Рахилина 1999: 59-63], т. к. именно правые члены оппозиций в целевой макроситуации связаны с выражением понятия истина [Арутюнова 1998: 547], хотя в изолированном употреблении положительно маркированной всегда считается левая часть оппозиции: правый – левый, хорошее – дурное, прошлое – будущее и под. [Руднев 1999: 39].

1.4.4. Цель («что?») изначально связана с некоторым действием и его субъектом-лицом («кто?») [Жолковский 1964]. Поэтому дестинативная ситуация в минимальном представлении имеет трехчленную структуру с обязательными составляющими – субъект, предикат, объект. В целевой макроситуации каждое из этих понятий выявляет свои семантические параметры.

1.4.5. Установлено, что «сознательные агентивные действия … характеризуются целенаправленностью, вследствие чего обозначающие их глаголы более тесно связаны с обстоятельством цели» [Арутюнова 1976:

178]; что цели «непосредственно связаны с процессами и действиями»

[Крейдлин 1992: 25]. При рассмотрении ситуации с точки зрения ее центрального понятия – действия – мы исходим из определения, данного А.Н.

Леонтьевым: «Действием мы называем процесс, подчиненный представлению о том результате, который должен быть достигнут, т. е. процесс, подчиненный сознательной цели» [Леонтьев 1974: 12-13] и тонкого замечания А.М. Пешковского о глагольном значении: «Мы сказали, что глагол обозначает действие. Но ведь «действовать» могут только ж и в ы е существа, все же остальные предметы не «действуют», а только движутся. Живые же существа «действуют» потому, что они движутся по с в о е й в о л е, п р о и з в о л ь н о. И значит, в глаголе, раз он изображает действие, должен быть еще оттенок в о л и, н а м е р е н и я» [Пешковский 1956: 79], то есть модальный компонент (См. толкование термина «модальность»: Ахманова 1966: 237-238; РГ-80-II: 214-215).

Во многих исследованиях целевой и близкой ей семантики содержатся указания на обязательность модального компонента. Например, в АГ- специальный раздел посвящен кругу имен «с общим модальным значением», способных сочетаться с зависимым инфинитивом и выражать целевые отношения: стремление, попытка, возможность, воля, решение, приказ, желание, намерение, жажда, расчет, охота, надежда и др. [АГ-60: 292В АГ-70 дается перечень обязательных «лексических выразителей значения необходимости» (надо, необходимо, нужно, требуется и др.) и утверждается, что при наличии модального значения в составе главной части сложноподчиненного предложения «придаточная часть семантически тяготеет к выражающей необходимость лексеме, которая, в силу характера своего значения, предполагает наличие объектного или целевого распространителя» [АГ-70: 726].

Параметр ‘желать’/‘хотеть’ определяется рядом исследователей как наиболее очевидный для определения типовой ситуации, стоящей за любым употреблением слова цель: «Первая «картинка», в которую наглядно развертывается выражение Р – цель лица А, примерно такова: некоторое лицо А желает осуществления некоторого положения вещей Р» [Жолковский 1964: 70].

Модальный компонент ‘желаемость’ входит в инвариантный семантический пучок обстоятельства цели [Ягодникова 1973]. На модальное значение связанных с целевым инфинитивом существительных указывается также в [Варюшенкова 1994: 82]. Именно при наличии этого компонента (желания, возможности, необходимости, долженствования) у предиката возникает валентность на обстоятельство цели и присоединение «чтобы-придаточного» [См.: Арутюнова 1989: 10].

В уже приведенном выше определении, данном Ю.Д. Апресяном понятию цель, ключевым словом является модальный примитив хотеть [Апресян 1974: 129]. При толковании канонических целевых отношений через причинные (‘Х делает Р, потому что хочет Q’ – Кустова 1993: 151) и семантики эталонных целевых квазисинонимов для и ради (Х Р для Q/Y = ‘Х делает Р, потому что хочет, чтобы было Q и считает, что Р ведет к наступлению Q, или потому что хочет принести Y-у пользу и считает, что Р приносит Y-у пользу’ … Х Р ради Q/Y = […] ‘Х очень хочет, чтобы было Q или чтобы Y-у было хорошо’ – Апресян В. 1995: 25) также выявляется лексический маркер желательной модальности. Контекст модальных слов долженствования и возможности служит индикатором для составления семантических портретов эталонных целевых предлогов для и ради [Там же].

При объяснении термина «модальность» эти значения связываются с целевой ситуацией: «Модальность – значение типа ‘хотеть’, ‘мочь’, ‘должен’, ‘надо’, ‘нельзя’, ‘возможно’, ‘необходимо’, ‘невозможно’ и т. п., с помощью которого в рассмотрение вводится еще не реализованная или нереализуемая ситуация. Слова, выражающие эти значения (хотеть, мочь, надо, нужно, следует, должен, обязан, нельзя и т. п.) или включающие их в свой состав (цель, разрешить, приказать, запретить, требовать, просить и т. п.), называются модальными» [НОССРЯ-I: XXIV].

В исследованиях последних лет наблюдается стремление авторов составить списки лексем, участвующих в создании целевых, целерезультативных отношений на уровне простого и сложного предложения.

Например, для выражения стадии и степени реализации/нереализации цели установлена и распределена лексическая база в соотносительных (детерминированной и детерминирующей) частях сложноподчиненных предложений с целевыми придаточными; эти списки содержат в основном модальные слова: жажда, желание, надежда, мечта, задача, расчет… – цель, результат, счастье, польза, потребность…[Соседко 1998: 121]. При изучении целевых детерминантов используются конструктивные преобразования для лексического проявления модального компонента должен. В сравнении с причинным детерминантом, которому свойственна реальная модальность, «в целевом детерминанте заключены имплицитные значения ирреальной модальности с оттенком желательности и долженствования и значение вневременности» [Ярыгина 1998: 190]. Целевые отношения на уровне не только предложения, но и текста «могут быть «проявлены» именами модальной семантики желание, жажда, стремление, необходимость» [Золотова и др. 1998: 274].

Однако целостное изучение динамичных модальных ситуаций, в силу их композиционности и семантической сложности, возможно только на уровне текста. Так, при текстовом исследовании модального значения необходимости (МН) выясняется, что ситуация МН, как и любая модальная ситуация, тесно связана с понятием потенциальность, которое относится ко всем случаям, «где ощущается переход и взаимосвязь реальности и ирреальности» [ДТ 1999: 285]; В [Баранов 1990] модальные отношения, толкуются через понятие возможность (‘связь может быть или не быть’) и включают понятия возможный, вероятный, потенциальный, виртуальный, перспективный, а также однородный ряд составляющих поиск, желание, цель [Там же: 73].

1.4.6. При рассмотрении ситуации с точки зрения субъекта выделяется семантический компонент ‘активность’, который определяется как способность субъекта воздействовать на объект [Кацнельсон 1972: 198], или «волевое начало» в предмете, обязательное для выражения значения будущих ситуаций – «запланированного будущего» [Булыгина 1980: 341].

В современных исследованиях для обозначения свойства субъекта управлять процессом, кроме термина «активность», употребляются также термины «агентивность», «контроль», «интенция». Это не совсем синонимичные термины [Евтюхин 1997: 51; Ким 1999: 20-22]; и из данного ряда мы выбираем более традиционный термин «активность», который имеет достаточно сложившуюся систему объяснения: 1) толкование через параметры: «целенаправленность», «намеренность»/«сознательность», «добровольность», «усилие» [Алисова 1971: 98-100]; 2) от синтаксической конструкции: «Только агентивные конструкции способны сочетаться с инфинитивом, обстоятельством цели, придаточным с союзом чтобы … То, что в агентивных предложениях предусмотрена позиция для обстоятельства цели (не обязательно замещаемая), следует считать конструктивной особенностью этих предложений (отличающей их от неагентивных)»

[Булыгина 1980: 339]; 3) общее аспектное определение: «Активность – это семантическая категория, которая проявляется во взаимосвязи и взаимодействии глагольных лексем и их именных актантов и в основе которой лежит принцип противопоставления активного и инактивного начал»

[Кильдибекова 1983: 48].

Волевое начало в субъекте (воля), являющееся конституирующим для ЦМС, связывает воедино другие проявления целевой семантики: связь с будущим, способность к выбору альтернатив, предпочтение хорошего плохому, чувственную оценку (+/–) и др. [См.: Шатуновский 1989]. Именно признак субъектной активности в широком смысле (физической и ментальной) является релевантным для маркировки целевых отношений на фоне других отношений обусловленности и интерпретируется в [Евтюхин 1997: 52; 56-64, 68-69] как «устремленность, направленность субъекта («наделенного волей») одной ситуации на достижение другой ситуации».

Волевой компонент, занимающий центральное место в целевой семантике, имеет сложную структуру; он интерпретируется через модальные примитивы пытаться, желать, хотеть. При определении воли субъекта через ‘пытаться’ акцент делается на компоненте ‘усилие’ [Жолковский 1964: 72]. Воля субъекта, определяемая через примитив хотеть, включает в себя «акт сознания Я», и «наилучшим языковым выражением концепта «желание/хотение» является форма 1-го лица глагола хочу [Степанов 1997:

314]. Поэтому вполне естественно связывать категорию «активность» с семантическим признаком ‘лицо’, противопоставленным признаку ‘не-лицо’ и со «скрытой категорией» ‘одушевленность’ [Жолковский 1964: 72, 92;

АГ-70: 725; Булыгина 1980: 328; Соседко 1988: 99; Ким 1999: 28].

Компонент ‘активность’ заключает в себе модальную и потенциальную семантику, нередко понимаемую как «взаимоотношение «мира Я»

(ирреального мира желаний субъекта) и «мира не-Я» (сферы реального бытия) [Алтабаева 1998: 57]. При изучении «оптативных» глаголов (с инвариантным значением желательности – ‘хотеть’) определяется три степени актуализации волевого компонента в их семантике: 1) собственно желание (желать, мечтать, жаждать, алкать); 2) желание как намерение (намереваться, думать, собираться, предполагать, надеяться, рассчитывать, решиться); 3) желание как намерение, соединенное с попыткой (пытаться, стараться, стремиться, порываться, силиться, норовить, тщиться, пробовать) [Там же].

1.4.7. Применительно к целесообразной деятельности сгруппирована лексика, способная выражать отрицание, которая проявляет целевую семантику [Труб 1993: 63-65]: отрицательные формы предикатов (с частицей не); адвербиальные предикативы (неправильно, бессмысленно, бесполезно, бесперспективно, нецелесообразно и т. д.); прилагательные (бесполезный, бессмысленный и др.); адвербиальный предикатив нельзя. Эти лексемы служат индикатором целевых отношений, отличающим их от отношений причинных [Рахилина 1989: 46-47, 54] и могут использоваться для толкования модальных ситуаций [Шатуновский 1989: 169]. В.Ю. Апресян [1995:

22] пользуется отрицанием в контексте модальных слов для объяснения семантического своеобразия предлога ради в сравнении с предлогом для.

В.Б. Евтюхин также указывает на необходимость отрицания при формальных преобразованиях целевой конструкции для «акцентирования значения активности как основного значения граммемы цели» [1997: 176].

Отрицание является одним из способов проявления модальности [См.: Ахманова 1966: 237-238; РГ-80-II: 215] и при текстовом подходе имеет расширенное толкование. Так, М.В. Ляпон [1979], изучая взаимодействие «негации» с категорией ирреальности в тексте, подошла к интерпретации отрицания с позиций «скрытой» грамматики и определила различные проявления этой категории: «В рамках формально-реалистического подхода, предписывающего примат формы, … статус отрицания определяется набором функций, выполняемых частицей не, способной выступать перед любой словоформой, частицей ни (совмещающей собственно отрицательное значение с оценочным компонентом, указывающим на исчерпанность отрицания (ни огонька, ни облачка), рядом лексем, включающих в свой состав названные частицы (нельзя, никто и др.), и словом нет.

В сфере синтаксиса отрицания различаются общеотрицательное значение (отрицается вся ситуация через негацию предикативного признака) и частноотрицательное значение (отрицается носитель признака или другие частные компоненты ситуации)» [Ляпон 1979: 205-206]. Для определения места негации в языковой системе автор анализирует сложные конструкции, в которых возникает контакт двух типов модальности – ирреальной и отрицательной – и приходит к выводу о том, что частица бы является аналогом отрицательной частицы не: «В сообщении, оформленном при участии частицы бы, информация имеет условно-гипотетический характер:

ее соответствие действительности оценивается негативно …. Сообщение, представленное в негативной форме, т. е. при участии частицы не … передает информацию о том, что ситуация не имеет места в действительности» [Там же: 207].

Все эти наблюдения дают представление о способах проявления отрицательной модальности на разных языковых уровнях. И если учесть, что устанавливается семантическое родство лексического показателя модального значения желательности (глагольной лексемы хотеть) и грамматического показателя этой модальности (частицы бы) [Алтабаева 1998: 55-56], то проясняются области соприкосновения и «перетекания» друг в друга различных типов модальности: гипотетической, ирреальной, отрицательной. По нашему мнению, системная (на всех языковых уровнях) отрицательная, как и положительная, модальность является структурообразующей семантической основой и средством выражения фундаментальной лево-правой оппозиции («–» «+») в целевой макроситуации (отрицание – составляющее понятия противоположность, которое толкуется как ‘сущность, свойства которой являются отрицанием свойств другой сущности’ – Баранов 1990: 22).

Следовательно, целевая макроситуация, имеющая разнообразные модальные проявления, по законам семантической согласованности, является ситуацией модальной. Нередко даже говорится об «отдельной, целевой модальности» [Гуревич 2000: 71].

1.4.8. При анализе целевой макроситуации со стороны объекта целеполагания (цели) выявляется параметр «выполнимость» «за счет усилий субъекта», или результативность [Радзиевская 1992: 32-33], когда «желание осуществленное, достигнутое, реализованное уже перестает быть желанием, и желаемое действие переходит в сферу реального бытия» [Алтабаева 1998: 57]. Цель и результат, определяющиеся друг через друга (цель, например, толкуется как «пока не достигнутый результат» – Шатуновский 1996: 192) представляют некие крайние точки, обозначающие «мир Я»

(ирреальный) и «мир не-Я» (реальный). В связи с этим параметр результативность может трактоваться как переход между этими сферами (или перевод). Кроме того, «результативность цели позволяет говорить о процессе ее поиска» [Радзиевская 1992: 34].

Своеобразными аналогами перевода признаются бинарные понятия препятствие и его преодоление [Рябцева 1999].Оппозиционная семантика ‘препятствие’/‘преодоление’ характерна и для внутренней формы слова путь, главного источника «языка цели» [ «и.-е. *pont – преодоление; дорога, изобилующая опасностями» Фасмер-III : 413].

1.4.9. При изучении ситуации с точки зрения субъекта и объекта важна положительная оценка правой (целевой) валентности, т. е. ценностная ориентация субъекта целенаправленного действия, а значит, и целевой композиции в целом: «причина ассоциируется с ненормативными явлениями и отрицательной оценкой (со «старым»), а цели – с положительными событиями и позитивной оценкой (с «новым»)» [Арутюнова 1992: 14;

1998: 696-697]. Оценочность проявляет в языке «ценностные ориентации человека» [ФЭС 1983: 763-765]. Сам процесс поисков/поиска цели рассматривается как положительно окрашенная, креативная деятельность [Радзиевская 1992: 34; Рябцева 1999: 129-135].

Выскажем предположение, что положительная оценка целевой валентности связана не только с проявлением волевого начала, но и с акцентированием возможного перевода желаемого объекта в сферу реального мира, мира осуществления, потенциального превращения цели в результат (= = = *).

1. С объектом данного исследования связан широкий круг общих мировоззренческих вопросов. «Язык цели» возникает в русле «новой» модели мира, ориентированной не на объяснение, а на понимание мира человеком, и представляющей развитие всего существующего как направленное движение из прошлого в будущее. В результате сравнения слов-образов, воПУТИ площающих пространственную модель и пространственновременную модель ПОИСКА(-ОВ), мы пришли к выводу о том, что динамичная ПМС адекватна современной интерпретации динамичного концепта цель. Хронотопная ситуация ПОИСК(И) свойственна всему живому;

относится как к конкретным, так и к абстрактным целенаправленным действиям человека (от физического движения-перемещения до модального, перцептивного и ментального значений); безотносительна к национальной специфике; включает в свой сценарий многочисленные оппозиционные макроситуации.

2. Обзор лингвистической проблематики, соприкасающейся с изучением предложного целевого новообразования, показывает, что исследователи разных направлений выявляют параметры, маркирующие достигательную семантику.

3. Обобщение структурно-семантических признаков целевой макроситуации, отмеченных в разных работах, позволяет утверждать, что 1) целевая макроситуация является ситуацией модальной (ее релевантный модальный параметр волевое начало – ‘хотеть’); 2) семантической базой целевой макроситуации является фундаментальная векторная оппозиция с акцентом на правом аксиологически выделенном члене; 3) ее конструктивную базу представляет трехчастная структура «субъект – предикат – объект»; 4) механизм целевой макроситуации связан с идеей перевода из одной микроситуации в другую.

4. Целевую макроситуацию можно интерпретировать как стремление субъекта (действие (движение) /процесс) установить (конечная точка/результат/финиш – реальный план) желаемую для себя (начальная точка/желание/замысел – ирреальный план) положительную ( «+») ситуацию или перевести отрицательную ситуацию в положительную («–»

«+»!). Примерами ЦМС, содержащих идею перевода (), могут служить ситуации, устанавливающие следующие отношения: 1) посессивные, т. е.

отношения приобретения/присвоения (не иметь/лишить(ся)/потерять(ся) иметь/взять/схватить/поймать/найти(сь)); 2) реализации/ осуществления/материализации (ирреал./нет реал./есть); 3) результирующие (цель результат); 4) наличия (исчезнуть/отсутствовать возникнуть/появиться); 5) существования (не существовать начать существовать); нахождения/обнаружения (потерять(ся)/пропасть найти(сь)/ обнаружить(ся)) и др.

5. Макроситуация поисков/поиска, т. е. выбора, отбора положительного ( «+») выхода из затруднительной ( «–») ситуации является динамичным, творческим механизмом целенаправленного поведения субъекта.

6. Семантическая макроситуация ПОИСК(И), архетипическая модель которой содержит многочисленные полярные понятия и в состоянии вобрать в свою композицию эксплицитно или имплицитно представленные бинарные оппозиционные ситуации, продуцирует современный «язык цели». Таким языковым продуктом является предложное целевое новообразование в поисках/в поиске, предмет данного исследования.

Мы рассматриваем изолированный языковой материал (на уровне слова, словоформы, словосочетания) по принципу «фон и фигура» для определения семантического потенциала предложного целевого новообразования в поисках/в поиске и его семантических ассоциаций с другими аналитическими формами, входящими в функциональную группу: в надежде (на), в ожидании, в погоне (за), в попытках/в попытке, в расчете (на). В плане нашего исследования содержатся вопросы, связанные 1) с модельными предпосылками, 2) семантической базой исходной части речи и 3) формально-семантическими условиями для функционирования новых аналитических образований в роли предлогов. Рассматривается также 4) вопрос о признаках системности в этой группе.

Предложным целевым новообразованием (ПЦН) мы считаем употребительные в современном русском языке лексикализованные словоформы (модель в + Пр. п. мн./ед. ч.), функционирующие в роли новых целевых предлогов – семантически более сложных аналогов первообразных предлогов для и ради.

2.1. Специализация предложно-падежной модели в + Пр. п. мн./ ед. ч. на выражении целевых отношений Предложно-именному сочетанию модели в + Пр. п. не свойственно целевое значение: пример, иллюстрирующий это значение в АГ-70 (наказать в воспитательных целях), основывается не на модельной семантике, а на лексическом значении слова-концепта цель [767]. Однако именно модель в + Пр. п. мн./ед. ч. является продуктивной основой для формирования новой функциональной группы целевых предлогов. В чем же состоит семантический потенциал всех составляющих этой модели для выражения целевых отношений?

Во-первых, входящий в ее состав один из древнейших предлогов в по многим источникам характеризуется как наиболее частотный [«1 ранга» – ЧС 1977: 27], многозначный и абстрактный [Кобзарева, Лахути 1971: 125;

Чистяков 1974: 174-177], что способствует размыванию его семантической определенности и «растворению» в сложном семантическом комплексе предложно-падежного сочетания. В словарях не регистрируется целевое значение этого предлога при употреблении с Пр. п.; в то же время предлог в является целевым в конструкциях с Вин. падежом, т. е. в принципе может участвовать в выражении этих отношений. Кроме того, этот предлог не образует отдельного слога и сливается со словоформой по законам фонетического слова без пограничного сигнала, что может способствовать цельнооформленности и процессу лексикализации новообразования [См.:

Скиба 1974; Леоненко 1981; Рогожникова 1991; Богданов 1997].

Во-вторых, Пр. п. является наиболее целостным падежом, в пределах которого синонимические связи носят ограниченный характер [Бондаренко 1961: 40]; он относится к наиболее поздней подсистеме русских падежей [Степанов 1968: 47, 1988], следовательно, имеет потенциал для преобразований.

В-третьих, мн. число имени является маркирующим признаком для выражения целевых отношений, т. к. выражает более отвлеченное значение, чем ед. число, и в эталонном вторичном предлоге в целях содержит указание на множественность целей (ср.: с целью – Арутюнова 1992: 20), хотя в принципе морфологическая форма в + Пр. п., согласно «Синтаксическому словарю» [Золотова 1988: 311-312], «заполняется девербативами в единственном числе. Множ. число возможно лишь для имен, образованных избирательно от глаголов деятельности (но не речемыслительной): в разъездах, в бегах, в хлопотах, в заботах, в поисках» [Золотова и др. 1998:

306]. Для существительного поиск(и), особенно в его более абстрактном (целевом) значении ‘устремление к новому’, ‘попытка найти новые пути’, безусловно предпочтительной является форма мн. числа, в пользу которой говорят словарные и статистические данные [См.: Качевская 1967]. Форма мн. числа этого девербатива служит не только для выражения более абстрактного значения, но и для обозначения «повторяемости», «многоактного действия»/длящегося во времени процесса [Цейтлин 1973: 42; РГ-80I: 473; Маслов 1984: 56] – эти значения приравниваются в [Гловинская 1982: 52] к значению глагола НСВ.

Кроме того, если рассматривать предложно-падежную форму, ориентируясь не на синтаксис слова [РГ-80], рамки которого слишком узки для интерпретации целевой семантики, а на синтаксис предложения [Клобуков 1986] или текста [Золотова и др.], то синтаксема в + Пр. п. в модальном окружении (желание, жажда, стремление, необходимость) проявляется как дестинативная, в функции супина [См. там же: 261-262, 273-274; Языкознание БЭС 1998: 499] – старого «достигательного наклонения», как А.Х. Востоков называл эту форму. Функциональной чертой супина, конкурировавшего с инфинитивом, было его употребление «при глаголах, выражавших движение … или действие, требовавшее движения, для обозначения цели движения: … идеть рыбъ ловитъ, посла Ярополкъ искатъ брата» [Черных 1962: 290-291].

В модель в + Пр. п. мн./ед. ч. с конца XVIII в. вовлекались существительные с релятивным целевым значением: виды (‘интересы, намерения, цели’), цели (имя концепта), интересы (‘польза, нужда, потребность’).

Два последних образования в целях и в интересах оказались жизнеспособными: они уже получили статус предлогов во многих лексикографических источниках и служат, с нашей точки зрения, образцом для последующего более массового вовлечения в орбиту этой модели существительных (по большей части отглагольных имен) соответствующей семантики, связанной с модальной сферой (‘желать, намереваться, хотеть’) и в разной степени соприкасающейся с «целестремительным» лексическим значением глаголов достигать/достичь, стремиться.

Сложная и неоднозначная достигательная семантика в современном русском языке может передаваться такими сочетаниями разной степени лексикализации, как в борьбе (за), в гонках (за) / в гонке (за), в грезах (о), в жажде, в желании, в мечтах (о), в мыслях (о), в надежде (на) [*III], в намерении, в ожидании [*II], в планах (на), в погоне (за) [*I], в поисках [*II] / в поиске, в попытках / в попытке [*VI – при попытках], в расчете (на) [*VIII; *VII – с расчетом на], в стремлении (к)5. Два из них уже получили статус новых производных предлогов: в надежде (на) [Рогожникова 1991:

45] и в расчете (на) [Там же: 66; Богданов 1997; СССРЯ 1997: 97].

Все названные словоформы отличаются сильной целевой валентностью – свойством указывать на предмет достижения и выражать оттенки объектно-целевых отношений. Видимо, каждое сочетание имеет уникальный путь к выполнению релятивной функции.

2.2. Семантический потенциал исходной части речи (девербативов) для формирования микросистемы ПЦН Рассмотрим группу наиболее вероятных, по нашим наблюдениям, «претендентов» на статус предложных целевых новообразований с точки зрения общности семантики исходных отглагольных имен надежда, ожидание, погоня, поиск(и), попытка(-и), расчет. Эти существительные и словообразовательные гнезда, к которым они относятся, являются лексикосемантическими показателями, сопровождающими целевые конструкции и тексты. Каждое из имен в своей семантике содержит в большей или меньшей степени выраженный компонент ‘активность’ («волевое начало» в предмете, проявляющееся через примитивы ‘хотеть’, ‘попытка’, ‘усилие’), который считается маркером целевых отношений. Этот круг лексических единиц относится «к перспективному плану» [Гак 1998: 665].

* – зарегистрированы как вторичные предложные образования в [Дровникова 1992-1997].

Девербативы как способ вторичного, имплицитно-предикативного обозначения действия, как «сверток» предложения к предикату» [Шатуновский 1996: 8], сочетает в своей категориальной семантике полярную глагольно-именную природу, являющуюся результатом сложного взаимодействия лексических и грамматических факторов. Сжатие в имени валентной глагольной сущности представляет семантический потенциал для выражения реляционного значения.

2.2.1. По происхождению и значению эта группа отглагольных субстантивов может быть распределена на три подгруппы: 1) надежда, ожидание, расчет; 2) попытка(-и); 3) погоня, поиск(и).

Существительные первой подгруппы, восходящие к «иррациональным» глаголам [Ляпон 1986: 34] НСВ надеяться, ждать/ ожидать, рассчитывать, имеют «проспективное значение состояния, ориентированного на будущие события» [НОССРЯ-I: 112], и содержат ядерный компонент ‘верить’ [Васильев 1981: 140].

Глагольная лексема этого ряда ожидать является семантическим примитивом; она употребляется как с именем человека в роли объекта, так и с названием события или момента времени в той же роли; «чаще всего ожидать резервируется для контекстов, в которых подчеркивается в а ж н о с т ь встречи или в ы с о к и й статус того, на встречу с кем рассчитывают» [НОССРЯ-I: 114]. Считается также, что основным для современного русского языка значением глагола ожидать является следующее: ‘предполагать с достаточно большой долей уверенности, что нечто случится в обозримом будущем’ [Там же: 116]. Девербатив ожидание (обычно мн. ч. – ожидания, -ий ) напрямую выражает значение ‘предположение, надежда’ [СРЯ-II 1986: 600].

Глаголам первой подгруппы свойственны парные семантические отношения друг с другом. 1) В паре «эпистемических»6 глаголов надеяться и «Эпистеические» глаголы выражают «мнение о будущем» [Шатуновский 1989: 155-156; см.

также: ИА 1988: 39].

ожидать содержится компонент ‘вероятность’, входящий в их семантику [Иоанесян 1989: 116-117]. 2) Пара глаголов ожидать и рассчитывать отличается временной составляющей, входящей в их семантическую орбиту.

Эти глаголы «пропускают» «обстоятельства времени внутрь своего лексического значения» [Богуславский 1996: 104-105]. 3) Значение пары глаголов надеяться и рассчитывать толкуется в словаре через третий глагол этой подгруппы как через семантический примитив: ‘ожидать, что произойдет нечто хорошее или нужное для субъекта, и считать, что для такого ожидания есть основания’ [НОССРЯ-I: 180; подчеркивание наше – Г.Д.]. При таком объяснении выявляется модальная составляющая и ценностная ориентация («+») всех трех рассматриваемых состояний: ожидать (имя состояния), надеяться (мнение), рассчитывать (рассуждение) [Там же: 180]. Толкование ЛЗ девербативов двух последних глаголов ведется, как правило, по логическому кругу: Надежда – ‘ожидание чего-л. желаемого, соединенное с уверенностью в возможности осуществления’, // ‘о том, на кого или на что надеются’ [СРЯ-II 1986: 343]; Расчет – 5. ‘предположение, основанное на учете каких-л. обстоятельств’ // ‘надежда на что-л.’ [СРЯ-III 1987: 682].

Каждая ситуация выражает особые нюансы целеполагания. Так, в ситуации надежда («эмоционально окрашенное желание» – АГ-60: 293) есть указание на то, что «субъект, считая высоковероятным осуществление не зависящего от него фактора С, не дожидаясь этого, реализует доступный ему фактор В, тем самым обеспечивая их последующее суммирование (если его надежда осуществится)» [Труб 1993: 60]. Эта ситуация допускает измерение по шкале «вероятность ожидаемого» «большая – маленькая»

[Телия 1996: 50-51] и включает в свою семантику «предположение о наступлении события» и его оценку со знаком «+» [Падучева 1998: 82-83].

В ситуации, которую обозначает дериват расчет, акцентируется внимание субъекта на параметрах ‘усилия’, ‘методы’, ‘средства’, ‘ресурсы’, ‘ценность’ [Рябцева 1999: 128].



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
 


Похожие работы:

«из ФОНДОВ РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БИБЛИОТЕКИ Райкова, Ольга Вячеславовна 1. ПредвыБорный дискурс как жанр политической коммуникации 1.1. Российская государственная Библиотека diss.rsl.ru 2003 Райкова, Ольга Вячеславовна Предвыборный дискурс как жанр политической коммуникации [Электронный ресурс]: На материале английского языка : Дис.. канд. филол. наук : 10.02.04.-М РГБ, 2003 (Из фондов Российской Государственной Библиотеки) Германские языки Полный текст:...»

«из ФОНДОВ РОССИЙСКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БИБЛИОТЕКИ Юданова, Елена Тимофеевна 1. Суггестивная функция Языковык средств англоязычного политического дискурса 1.1. Российская государственная Библиотека diss.rsl.ru 2003 Юданова, Елена Тимофеевна Суггестивная функция Языковык средств англоязычного политического дискурса [Электронный ресурс]: Дис.. канд. филол наук : 10.02.04.-М.: РГБ, 2003 (Из фондов Российской Государственной Библиотеки) Германские языки Полный текст:...»

«Асмус Нина Геннадьевна Лингвистические особенности виртуального коммуникативного пространства Специальность 10.02.19 — теория языка Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук Научный руководитель д.ф.н., профессор Шкатова Л.А. Челябинск — 2005 Оглавление Введение..4 Глава 1. ВИРТУАЛЬНЫЙ ДИСКУРС КАК НОВЫЙ ТИП КОММУНИКАЦИИ..10 & 1.1.Содержание термина “коммуникация”.10 & 1.2. Характеристика виртуального...»








 
© 2013 www.diss.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Авторефераты, Диссертации, Монографии, Методички, учебные программы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.